Россия и Европа. Т.3

«Немецкое платье» упомянуто здесь не для риторики. С ним под­ходим мы к еще одной любопытной черте исследуемого способа политического мышления. Подлежащий разрушению слой объ­является не только чуждым «русскому духу», но и обязательно ино­родным, т.е. навязанным народу извне, порождением чужого, запад­ного «духа». И свержение его с русского пьедестала - непременное условие строительства новой свободной жизни. В данном случае в качестве этого лжекумира фигурирует «дух» немецкий, воплотив­шийся в «германской правительственной системе».

Французский анархист Лагардель, написавший предисловие к книге Бакунина, так объясняет эту черту его утопии: «Перед лицом германской расы, живого выражения догмата и авторитета, славян­ство представляет все, что есть инстинктивного и творческого в мире. Если Россия стонет под политическим гнетом, то это потому, что она испытывает влияние Германии и ее правительственной системы. Стоит только освободить ее от этих германских цепей, и она распро­странит в цивилизованном мире то чувство свободы, которое есть ее исторический штемпель»¹⁸.

Вот как всё, оказывается, просто. Освободим Россию от герман­ских цепей - и мир свободен. Вопроса о том, как сопрягается вожде­ленная свобода, этот «исторический штемпель» России, с трехсотлет­ним закрепощением соотечественников и вообще с тем, что Герцен называл «долгим рабством», ни автор предисловия, ни сам Бакунин не касаются вовсе. Для них судьба «цивилизованного мира» сводит­ся, по сути, лишь к тому, с кем пойдет самодержец - со своим наро­дом или с немцами. Так Бакунин, собственно, и пишет: «весь вопрос состоит в том, хочет ли он быть русским земским царем Романовым или голштейн готорпским императором петербургским. Хочет он слу­жить России, славянам или немцам?»¹⁹

Там же. С. 27.

Там же. С. 5.

Вот вам и миф: русское самодержавие, разумеется, «земское», оказывается вдруг необходимым условием европейской свободы. Декабристам, для которых дело как раз и заключалось в принципи­альной несовместимости самодержавия со свободой, такая поста­новка вопроса показалась бы дикой. Славянофилы, напротив, нашли бы ее естественной. Вот почему, если мы хотим представить себе масштаб влияния славянофильства на русскую мысль, случай Бакунина, неистового революционера и к тому же западника, пред­ставляется идеальным. Тем более что сам он никогда, собственно, и не скрывал своего восхищения славянофилами и в особенности Аксаковым. Много лет спустя Бакунин писал Герцену: «Константин Сергеевич вместе со своими друзьями был уже тогда (в 1830 годах) врагом петербургского государства и вообще государственности, и в этом отношении он даже опередил нас». Как видим, анархист- западник Бакунин неожиданно оказывается олицетворением «национально ориентированной» интеллигенции.Только в отличие от ортодоксальных славянофилов, он не мог не поставить рокового вопроса: «Но что если вместо царя-освободите­ля, царя земского народные посланцы встретят в нем петербургского императора в прусском мундире, тесносердечного немца, окружен­ного синклитом таких же немцев?» Вот прогноз Бакунина на этот слу­чай: «Ну, тогда не сдобровать и царизму, по крайней мере, импера­торскому, петербургскому, немецкому, голштейн-готорпскому»[95]. Заметьте это «по крайней мере». Бакунин бунтует не против цариз­ма, но против немцев и тут - простор для его консервативной утопии. Ибо «если бы в этот роковой момент... царь земский предстал перед всенародным собором, царь добрый, царь приветливый, готовый устроить народ по воле его, чего бы он не мог сделать с таким наро­дом? И мир и вера восстановились бы как чудом»²¹.Таким образом генеральное преимущество России перед «окоченелой европейской жизнью» складывалось, как видим, в представлении «национально ориентированного» интеллигента из трех составных. Во-первых, оно в ее «черном народе, русском, доб­ром и угнетаемом мужике», у которого «выработался ум крепкий и здоровый, зародыш будущей организации». Во-вторых, в самодер­жавии, т. е. в способности царя содрать верхний «немецкий» инсти­туциональный слой «без потрясений, без жертв, даже без усиленной борьбы и шума». В-третьих, сделать все это можно, только отстранив развращенную европейским доктринализмом «образованную часть общества», интеллигенцию.