Россия и Европа. Т.3

Культурная элита страны, как и предсказывал с ужасом Соловьев, практически единодушно поддержала этот «патриотиче­ский» порыв. Утро России, газета крупного бизнеса, провозгласила, что в стране «больше нет ни правых, ни левых, ни правительства, ни общества, есть лишь Единая Русская Нация». Октябристский Голос Москвы вторил в выражениях почти идентичных: «Настал момент, когда все партийные различия отходят на второй план, [когда] в России может быть лишь одна партия - Русская»[111]. Но ведь именно это и провозглашал всегда Союз русского народа. Удивляться ли, что черносотенное Русское знамя комментировало ядовито: «Вся Россия превратилась в черносотенцев и профессорские Русские ведомости пишут теперь только черносотенные статьи»*. Октябристы дошли даже до того, что в «патриотическом» порыве исключили из своей фракции шесть ее членов, по происхождению балтийских немцев.

О либералах и говорить нечего. «С первых дней военных дей­ствий, - замечает американский историк, - литературная братия, охваченная патриотическим порывом, приветствовала войну и меч­тала о победе»[112]. «Либералы резко встали за войну - и тем самым за поддержку самодержавного правительства», - подтверждает Зинаида Гиппиус[113].

И говорили они вовсе не только о прямых потомках славянофи­лов, которые, как Николай Клюев, величали эту войну последней схваткой крестьянской православной России с нехристями буржуаз­ной урбанистической цивилизации[114], но и о самых что ни на есть городских и космополитических поэтах, как Георгий Иванов или Николай Гумилев, воспевших войну в почти неотличимых высокопар­ных стансах. Может быть, читателю посчастливится больше, чем мне, и он угадает, какие из этих строф кому из них принадлежат:

И воистину светло и свято Не силы темные, глухие Дело величавое войны Даруют первенство в бою:

Серафимы ясны и крылаты Телохранители святые За плечами воинов видны. Твой направляют шаг, Россия⁸.

И не только ведь рядовые поэты-западники пели осанну само­убийственной войне (впрочем, Гумилев называл ее «прекраснейшей из войн»), но и высоколобые философы спускались из своих хру­стальных башен, чтобы отдать дань борьбе России против «германо- монгольской» (согласно Вячеславу Иванову) или «германо-турец­кой» (согласно Дмитрию Мережковскому) цивилизации.

Как писал в знаменитой тогда книге «От Канта до Круппа» фило­соф Владимир Эрн, «восстание германизма как военный захват всего мира коренится в глубинах феноменологического принципа, установленного в первом издании «Критики чистого разума»... энте- лехийная сущность орудий Круппа совпала с глубочайшим само­определением немецкого духа в философии Канта... [они] становят­ся как бы прибором, осуществляющим законодательство чистого разума в масштабах всемирной гегемонии»⁹.

И веховцы были, разумеется, в первых рядах энтузиастов войны. «Независимо от всех наших рассуждений и мыслей эта война сразу и с неколебимой достоверностью была воспринята самой стихией национальной души, как необходимое, нормальное, страшно великое и бесспорное по своей правомерности дело», - писал Семен Франк¹⁰. Не отставал и Бердяев. Как он впоследствии признавался: «Я горячо стоял за войну до победного конца и ника­кие жертвы не пугали меня... Я думал, что мир приближается путем страшных жертв и страданий к решению всемирно-исторической проблемы Востока и Запада и что России выпадет в этом решении центральная роль»¹¹.

Там же.

Русская мысль. 1914, декабрь. С. 119,122.

Там же. С. 126.

Бердяев Н.А. Судьба России. M., 1990. С. 4,5.