Россия и последние войны ХХ века

Уже с 1989 года сверхзадачей СЕ становится "мониторинг демократических преобразований в бывших социалистических странах и оказание помощи в обустройстве новой политической надстройки". С распадом СССР, вступлением бывших союзных республик и самой РФ в Совет Европы они также стали объектом аналогичного попечения. И, кстати сказать, одним из условий, которыми оказалось щедро обставлено принятие РФ в СЕ в январе 1996 года, был вывод российского воинского контингента из Приднестровья - условие, вновь предъявленное ей и принятое ею в Стамбуле осенью 1999 года. А ровно 4 года спустя после того, как российские депутаты радостно смеялись в Страсбурге (особенно, до потери самоконтроля, закатывался В. Лукин), настало время держать ответ перед строгой наставницей - Европой.

Согласимся, последняя в своей логике была права. Она ведь не скрывала, что речь будет идти о мониторинге политического и особенно военно-политического поведения России; никаких сомнений не могло быть и в том, что, с учетом всего исторического контекста проблемы, мониторинг этот обещал быть весьма строгим и даже пристрастно-мстительным. Трагедия же современной России состоит в том, что она оказалась раздираемой двумя противоположными и несовместимыми стремлениями.

Интересы национальной безопасности все более настойчиво требуют от нее "державного" формата поведения: масштаб угроз, с которыми она столкнулась, не позволяет совладать с ними иначе, нежели в таком формате, мобилизуя свою хотя и пошатнувшуюся, но все еще достаточно большую, в том числе и военную силу. А также - что особенно важно - соответствующие психологические стереотипы поведения. Однако за недопущением "рецидивов державности" (именуемой "имперскостью") бдительно следит Совет Европы. По всем признакам он, как и Запад в целом, твердо намерен пресекать любые попытки России усидеть на двух стульях: традиционной державности и перестроечно-постперестроечного "вхождения в цивилизованное сообщество", которое - признаем и это - тоже имеет немало сторонников в самой России. Последнее, то есть "вхождение", может даже считаться фундаментальным идеологическим самообоснованием новой России; ради такого "вхождения" крушился Союз, разрывалась историческая память, осуществлялась вивисекторская "ломка стереотипов", о которой достаточно подробно говорилось выше. Наследуя Ельцину, Путин, разумеется, принял и эту часть наследства - причем вполне добровольно.

Разумеется, ослабленная, растерявшая союзников, увязшая в долгах Россия и не может пойти на резкий пересмотр этого главного догмата последних 15 лет, на котором уже выросло целое поколение. Однако хочет ли она этого и хочет ли этого ее новый президент? На сегодняшний день риторика его, с участившимися нападками на "имперскость" и "империю", не позволяет утверждать этого с полной определенностью. А такая двойственность не может не оказывать воздействия на весь ход событий в Чечне.

* * *

Еще в январе 2000 года, накануне исторической сессии ПАСЕ, открывшейся 27 числа, В. Путин на встрече с делегацией ПАСЕ поддержал идею лорда Рассела-Джонстона о желательности присутствия международных наблюдателей в Чечне.

Рассел-Джонстон пояснил, что речь идет не о военных наблюдателях. В состав такой группы должны войти журналисты, представители правозащитных организаций, Евросоюза и ОБСЕ. Что это могло означать для армии, действующей в условиях чеченского ада ("Добро пожаловать в ад. Часть II", гласила одна из надписей на стенах домов в Грозном зимой 1999-2000 годов), догадаться нетрудно. Стоит ли напоминать, под каким жестким контролем держали прессу натовские военные во время войны в Заливе? Ну, а о "представителях правозащитных организаций" там вообще никто не слыхал. И как тут не вспомнить генерала Халеда: "Если уж приходится воевать, бери в союзники сверхдержаву".

Россия сама лишила себя этого статуса и теперь пожинала плоды; особенно же горькие плоды пожинала ее армия, лишенная свободы действий, необходимой при решении задач того масштаба, которые стояли перед ней.