Россия и последние войны ХХ века

Какую петлю описало время с тех пор, как Пушкин запечатлел в «Путешествии в Арзрум» первое мощное приближение России к месту священной памяти о начале послепотопной истории человечества: «…«Что за гора?» спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: «Это Арарат». Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни — и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения…»

Разумеется, Россия продвигалась в эти пределы не только памятуя о ковчеге, хотя без таких священных преданий не трогаются в опасный путь народы, да и вряд ли существует история вообще. Но, конечно же, было и другое: Россия укрепляла — казалось, навеки, — свои южные рубежи, и это прекрасно понимали во встревоженной Европе. «Для России Арарат — ворота в Малую Азию, а Малая Азия, соприкасающаяся с пятью морями, представляла собой пять готовых путей во все концы мира. Вот почему все европейские кабинеты не могли не ударить в набат, когда туркменчайский мир передал Арарат во владение русским» [327]. И когда русский ученый, немец по происхождению, Иоганн-Фридрих Паррот в сентябре 1829 года совершил — первым в истории — восхождение на Арарат, один из европейских политиков, цитируемый Потто, произнес знаменательные слова: «Величайшая опасность для независимости будущего человечества и для его цивилизации со стороны России заключается не в том, что она в Европе расположена только в двадцати часах парового пути от Берлина и Вены, но в том, что в своем поступательном движении в Западной Азии — она уже стоит на Арарате».

С тех пор отношение Запада к России как к «угрозе для цивилизации» не претерпело существенных изменений, зато роль России в Малой Азии за последние 10 лет второго тысячелетия умалилась настолько же, насколько возросло значение последней. И потому нет никаких оснований полагать, что вакуум, оставленный Россией в Армении, коль скоро она пойдет на дистанцирование от Еревана, не будет сразу же заполнен так, что сама перспектива ее возвращения в этот, геополитически не менее значимый, чем Азербайджан, регион в обозримом будущем станет совершенно нереальной.

Разумеется, речь вовсе не идет о том, чтобы ей вновь двинуться в поход за Карс и Арарат. Но теми позициями, тем влиянием и теми союзниками, которые у нее еще есть, следовало бы дорожить. В противном случае вполне возможным станет расширение ГУУАМа по «модели Бжезинского», то есть включение в него Армении — помимо Румынии, Польши и Турции, что полностью отсечет Россию как от Европы, так и от Малой Азии, не говоря уже об утрате выходов к морям.

Прошедшие в июне 2001 года крупномасштабные учения НАТО на Черном море, по первоначальному плану — в не слишком приветствовавшей это Аджарии, где расположен российский военный полигон Гонио [328], в известной мере можно рассматривать как своего рода «пробу пера». Ключевая роль принадлежит Грузии, откровенно прозападная и резко антироссийская линия поведения которой, равно как и ее быстрое сближение с Турцией создают исключительно благоприятные условия для формирования новой конфигурации Закавказья.

Между тем такая роль вообще не стала бы возможной для нее, коль скоро Россия в период распада СССР и в первые годы после него в том пространстве, которое ныне очерчено границами республики Грузия, а по сути разорвано анклавами непризнанных государственных образований, руководствовалась духом закона и своего исторического правопреемства. Тем более, что именно такая линия поведения более всего соответствовала ее долгосрочным национальным интересам.

В краю соколиных гнезд

События, развернувшиеся на протяжении последних десяти лет в бывшей Грузинской ССР, наиболее ярко высветили опасный парадокс в общественном сознании современной России [329]. Утвердившись на отрицании своего былого формата как «империи», став определяющей силой в распаде СССР, она не просто закрывает глаза на самые грубые действия в отношении входящих в них «нетитульных» народов со стороны бывших союзных республик, стремящихся стать мини-империями, но нередко и поощряет их. Резче всего это сказалось в случае Грузии, воспринимаемой под знаком романтических мифов и миражей эпохи Российской Империи и Советского Союза. И эти мифы, полностью игнорирующие сложность и мрачные подвалы истории древнего царства, все еще имеют власть над политиками самых разных направлений.

Первый и главный из них — это миф об особой исторической близости, почти двухвековой ничем не омраченной нежности в отношениях Грузии и России. Так, на страницах газеты «Завтра» [330] в статье Александра Чачия «На холмах Грузии» можно было почерпнуть такие вот удивительные исторические сведения: «Первая брешь в русско-грузинском братстве образовалась, по-моему, в 1956 году».