Россия и русские. Книга 1

Довольно горячие споры внутри самой Церкви специально не касались монастырских земель, но влияли как на саму религиозную жизнь, так и на отношения между Церковью и государством. Иосиф высказал «квазипапскую», близкую Геннадию точку зрения по поводу этих отношений. Он даже писал о том, что церковь являлась охранителем моральных принципов и стандартов во всем мире и имела право осуждать земного правителя, неверующего богохульника, погрязшего в грехе и разврате, так как «подобный царь — не Божий слуга, а дьявол и мучитель». Позже, однако, он отказался от идеи морального суда Церкви над правителем. Иосиф пришел к выводу, что будущее Русской церкви тесно связано с великим княжеством Московским, ибо оно могло гарантировать право на борьбу с ересью, а также поддержать ее земельные владения и власть над крестьянами и горожанами, жившими на монастырских землях. Иосиф считал, что монашество должно подчиняться строгим правилам, и уделил много внимания составлению этих правил. Земельную же собственность и другие богатства монастырей он отстаивал в первую очередь для того, чтобы церковь подобающим образом выполняла свои функции, включая помощь неимущим и страждущим. При этом он полагал, что собственность должна носить коллективный характер, а сами монахи должны быть связаны узами бедности и не иметь собственности. Иначе говоря, Церковь для исполнения своих обязанностей должна была обладать средствами, а лично монах — быть нищим. По его мнению, перед лицом еретического вызова священнослужители обязаны были сохранять чистоту духа, а монастыри оправдывать свои богатства благотворительностью и наблюдением за физической и духовной сферами жизни своих крестьян^{180}.

Более традиционной точки зрения о месте и роли Церкви придерживались Нил Сорский и «заволжские старцы». Рассматривая ее как часть православной цивилизации, возглавляемой патриархом Константинопольским, они полагали, что Церкви надлежит избегать слишком тесных контактов с земными правителями, сохраняя тем самым за собой право наблюдать со стороны и судить действия князей с позиций закона Божия. Хотя в принципе Нил не возражал против жизни в обители, все-таки его идеалом являлся скит, уединенное жилище, где совместно обитали двое или трое братьев, полностью себя обеспечивавших и не использовавших наемный труд. Такова была древняя сирийская традиция, распространенная и на горе Афон, где в юности Нил пробыл некоторое время. Работы Сорского наполнены духом поздневизантийского исихазма, расцвет которого он успел застать. Нил акцентировал внимание не на правилах общежития, а на необходимости индивидуального поиска каждым верующим своей дороги спасения посредством аскетизма, созерцания и постоянной безмолвной молитвы^{181}.

Возможно, наиболее ярким выразителем этой же идеи выступил Максим Грек, образованный монах, приглашенный в 1518 г. Василием III в Москву для перевода религиозных текстов на славянский язык (для продолжения работы, начатой приближенными Геннадия). Грек по происхождению, он родился около 1470 г., обучался во Флоренции во времена Лоренцо Медичи и некоторое время был монахом-доминиканцем. Но, пообщавшись с мыслителями-гуманистами эпохи Возрождения и изучив греческих и римских классиков, Максим вернулся к вере своих отцов и в Ватопе-диев монастырь на горе Афон. Там в его распоряжении оказалась прекрасная библиотека, содержавшая работы отцов Церкви. Прожив годы на горе Афон, Максим пришел к выводу, что монахи должны вести аскетический и созерцательный образ жизни, поддерживая себя работой. Он писал, что на горе Афон монахи «живут без деревень, своим производством и беспрестанным трудом. В поте лица добывают они себе все, что нужно для ежедневного использования. Нет у них в сокровищницах несметных богатств, равно как и у монастырских людей. Так тут принято»^{182}.

На Афоне и после переезда в Москву Максим создал множество научных трудов, написанных под сильным влиянием исихазма. Убежденный сторонник православного экуменизма, Грек считал, что правитель должен быть помазан священнослужителями и ведом божественным законом, а митрополит всея Руси — избираться только с согласия патриарха Константинопольского.

Подобное мнение не приветствовалось Василием III, желавшим подчеркнуть независимость светской власти и право Московской церкви самой заниматься своими делами. В 1525 г. Максим был арестован по обвинению в ереси. Он провел оставшиеся тридцать лет жизни в заточении, хотя к нему и продолжали относиться как к источнику мудрости. Его советами пользовался сам Иван IV^{183}. Арест Максима обозначил момент, когда государство окончательно дистанцировалось от еретиков и пошло на компромисс с последователями Иосифа. Василий III согласился принять церковное мнение о еретиках. Взамен Церковь отреклась от наследия исихазма и поствизантийских амбиций и согласилась, по сути дела, стать Московской государственной церковью, находившейся под покровительством великого князя/царя.