Россия на краю. Воображаемые географии и постсоветская идентичность

Заметки Пустоты, по его утверждению, заканчиваются где-то между 1923 и 1925 годами в вымышленном центральноазиатском городке Кафка-Юрт. Примерно в это же время был издан роман Д. Фурманова «Чапаев» – каноническая соцреалистическая эпопея о знаменитом комдиве. Рассказ Пустоты усложняется тем, что действие происходит в двух разных исторических эпохах; при этом мы, читатели, никогда не можем быть полностью уверены, какое именно время, если оно вообще есть, является «настоящим». Хотя Петр хочет, чтобы читатель поверил, что речь идет о 1919 годе, ему приходится то и дело возвращаться к совсем другой истории, которая привела его в московскую психиатрическую больницу примерно в 1991 году, в период распада Советского Союза.

То же касается и пространства, изображенного в «Чапаеве и Пустоте». Редактор ни разу не упоминает Россию как таковую, и в тексте романа Петр говорит о России только один раз, в горячем философском споре о сознании, теле и разуме. Привычная территория России и ее аналога ХХ века, СССР, заменяется рядом смещенных пространств, как реальных и узнаваемых (например, Москва), так и воображаемых (например, Евразия), которые оказываются разрозненной горсткой порожденных чьей-то фантазией мест.

Следует отметить, что редактор считает вероятную читательскую аудиторию истории Петра Пустоты не русской, а евразийской. Россия как таковая существует здесь не более и не менее чем грустная шутка в философском диалоге. Ссылка на Евразию в предисловии напоминает о постсоветском всплеске энтузиазма в некоторых ультраконсервативных политических кругах по отношению к неоевразийству. Простое упоминание об этом знаковом географическом пространстве побуждает к прочтению романа как ответа на громкие неоевразийские высказывания А. Дугина об имперской ностальгии, о новом стремлении к геополитическому главенству, могуществу и безопасности[52].

В этой главе мы сосредоточимся на темах, имеющих решающее значение для «Чапаева и Пустоты» Пелевина, а именно деконструкции советской массовой ментальности и поиске идентичности. Современное неоевразийство с его национально-имперской идеей – тот воображаемый идеологический противник, который в романе прекрасно поддается сатирической трактовке с точки зрения философии и психологии. В числе литературных достоинств романа – серия эксцентричных философских диалогов, о сознании, этике, метафизике – и при этом всегда об идентичности. Постсоветская тенденция связывать идентичность с пространственно-географической метафорой подвергается здесь серьезному философскому испытанию.

Действие романа частично развертывается в московской психиатрической больнице, и пародия Пелевина бросает психоаналитический вызов репрессивному неоевразийскому взгляду на природу человека. Основное внимание уделено конструированию «я» четырех обитателей больницы, каждый из которых рассматривается как аллегорический компонент того, что можно назвать «национально-имперской психикой». То, что когда-то могло быть представлено как целостное массовое «я», воспевающее советские мифы и символы, теперь распалось на отдельные части, каждая из которых ищет идентичность и смысл. Фантазии каждой из них отражают обломки распавшегося порядка, в котором символы советского строя смешиваются с символами экспансии других культур. В балансе каждой психики преобладает один из психологических компонентов: суперэго, эго или ид.

Двум персонажам не удается справиться с бременем своей вновь обретенной независимости, и они ищут хозяина. Это качок-трансвестит Просто Мария, позаимствовавший имя и личность из мексиканского сериала, и мистически настроенный бандит Владимир Володин. В сознании каждого пациента доминирует гипервосприятие власти: это лакановский «порядок Символического», обуславливающий принятие властных символов, наборов правил и авторитетов и взаимодействие с ними. Третий персонаж – студент позднего советского времени, пьяница и потенциальный самоубийца Семен Сердюк, в котором безотчетное чувство утраты, ностальгический траур по сталинскому милитаризму и стремление пасть на войне за правое дело символизируют своего рода национально-имперское бессознательное; это неокончательно оформленное, зарождающееся, пугающее «реальное», угрожающее психике русского мужчины. Пациент, который заслуживает самого пристального внимания со стороны читателя, – предполагаемый автор книги «Чапаев и Пустота», Петр Пустота, молодой интеллектуал, воображающий себя одновременно передовым поэтом-авангардистом и героем Гражданской войны. Можно сказать, что его фантазии, в которых он предстает участником философских бесед рядом с популярным в народе героем – Чапаевым – в решающий для сознания исторический момент Гражданской войны, воплощают воображаемый национально-имперский порядок.