Россия: народ и империя, 1552–1917

Ко времени начала Казанской кампании и последовавшего за этим завоевания Астраханского ханства (1556) Иван IV уже имел на вооружении довольно экзальтированное представление о своей земной миссии, дополнявшее скромные притязания степной дипломатии. Хотя Иван IV никогда не пользовался теорией «Третьего Рима» для оправдания своей агрессии, но располагал целым набором аргументов: Казань ранее признала власть Москвы и, по сути, право Москвы на наследие Золотой Орды; Казань «исстари» была вотчиной Рюриковичей; обязанность его как христианского монарха состоит в том, чтобы искоренять правление неверных.

Проблема заключалась в том, что различные аспекты этой имперской идеологии плохо совмещались друг с другом. Трудно понять, что делал христианский император, заявляя права на наследство неверного правителя. По мнению М. Чернявски, два образа «базилевс» и «хан» всегда «существовали раздельно… в состоянии напряжения…». Если образ базилевса означал православного и набожного правителя, ведущего христианский народ к спасению, то образ хана означал завоевателя Руси и её народа, не нёсшего никакой ответственности перед кем-либо. Если базилевс означал святого «тишайшего» царя, духовно единого со своей паствой, то хан, вероятно, ассоциировался с «абсолютистским светским государством, в котором деспот отделён от подданных». Особенно ярко это противоречие отразилось в личности Ивана Грозного, но проявлялось и потом, на протяжении нескольких столетий.

Можно поставить и другие вопросы. Относилось ли провозглашённое Москвой вселенское лидерство ко всему православному миру, включая Балканы и Константинополь, или ограничивалось территорией Руси? Как мы увидим, когда в XVII веке один энергичный иерарх начнёт защищать первую из этих точек зрения, это вызовет раскол. И если Москва претендовала на роль вселенской империи, то как она могла столь тесно идентифицировать себя с одним народом, русскими, даже при всём широком определении их национального статуса. Эта неясность так и не решена до конца. И наконец, может ли в империи, одновременно и духовной и мирской, существовать равное партнёрство церкви и государства, и если нет, то кому следует взять на себя роль доминирующего партнёра? Цари, возможно, испытывавшие беспокойство из-за необходимости идти на слишком большие уступки церкви, в дипломатической борьбе никогда не прибегали к аргументу «Третьего Рима» — этот аргумент оставался сильным культурным и религиозным мотивом, скрытым в притязаниях на имперское господство.

Б. Практика империи

Какова бы ни была теория русской империи, многие из практических трудностей явились результатом её огромного размера и разнородности, а также особого положения как азиатской империи и великой европейской державы. Появление подобного гибрида нельзя назвать беспрецедентным в мировой истории. Многие из величайших мировых империй создавались периферийной силой на краю ойкумены: вспомним Македонию, а позднее Рим, лежавшие на границе мира эллинов, монголов в Восточной Азии или оттоманов на Ближнем Востоке. Такие государства заимствуют у ближайших соседей технику и обычаи, затем используют собственную, относительно примитивную и близкую к военной, социальную структуру для достижения господства. Этим путём шла и Россия. Однако несмотря на значительные успехи, достигнутые в XVI–XVIII веках, ей в общем не удалось добиться доминирующего положения даже в Центральной и Восточной Европе. Россия столкнулась с европейской цивилизацией, постоянно и быстро прогрессировавшей, в частности, по причине вызова со стороны России.

Азиатские империи обычно осуществляли сюзеренитет над мириадами этнических групп, подавляя их с помощью мультиэтнической имперской аристократии, эксплуатируя посредством «круговой поруки» локальных сообществ, предоставляя этим этническим группам высокую культуру и язык, интегрирующие их элиту, но, в основном, предоставляя их самим себе на условиях повиновения. Джон Каутский назвал подобные империи «скоплениями аграрных обществ, которые, оставаясь независимыми друг от друга, связаны с другим обществом, аристократией, посредством их эксплуатации ею… Аристократы и крестьяне обычно отделены друг от друга глубокими культурными различиями, в том числе языковыми, религиозными, а иногда расовыми. По сути они представляют собой две нации (термин, применённый Дизраэли по отношению к высшим и низшим классам Британии XIX века), хотя смысл слова «нация» в его современном значении не совсем верен в данном случае».