Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Из своих наблюдений Щербатов сделал три вывода. Первый – о коварстве роскоши: стоит ее только допустить, она начинает неудержимо распространяться. «Всякой роскошь приключает удовольствие и некоторое спокойствие, а потому и приемлется всеми с охотою, и по мере приятности своей распространяется» [Щербатов 2010б: 450]. Во-вторых, «бываемые перемены в государствах всегда суть соединены с нравами и умоначертанием народным». По мысли Щербатова, политические перемены могут привести к изменению нравов в обществе, но верно и обратное: смещение нравственных норм может вызвать политические изменения. В-третьих, решение проблемы порчи нравов заключается в «лучшем царствовании», до которого «…дойтить инако не можно, как тогда, когда мы будем иметь государя, искренно привязанного к закону Божию, строгого наблюдателя правосудия, начавших с себя, умеренного в пышности царского престола, награждающего добродетель и ненавидящего пороки, показующего пример трудолюбия и снисхождения на советы умных людей…» [Щербатов 2010б: 476–477]. Именно таким умным человеком видел себя Щербатов, когда предлагал добрые советы государю и соотечественникам: «Совесть моя свидетельствует мне, что все коль ни есть черны мои повествии, но они суть не пристрастны, и единая истина, и разврат, в которой впали все отечества моего подданные, от коего оно стонет, принудил меня оные на бумагу преложить» [Щербатов 2010б: 475]. В этом свидетельстве о себе самом мы слышим отголосок протеста Даниила Заточника против нравственной распущенности более ранней эпохи.

К концу жизни Щербатова прояснились его задачи как политического мыслителя. Он хотел восстановить лучшие черты старой жизни – простоту, веру, основанную на «твердом камени закона Божия», дух общности и статус титулованной знати, дающей советы монархам, – но вместе с тем привнести все лучшее из современной Европы: широкую образованность, свободную от суеверий религию, конституционное правление, монарха, подчиняющегося «основному закону». Щербатов полагал, что этот странный гибрид Московского царства и Европы вполне возможен: ведь он сам, отпрыск московской знати и европейский космополит, был живым доказательством того, что подобное сочетание ценностей жизнеспособно. Но Щербатов был редкой птицей. Его высокую оценку Московского уклада разделяли лишь немногие. Еще меньше сочувствия находила его строгая приверженность к добродетели. Космополитизм, столь распространенный среди образованных россиян до 1789 года, укоренился не так глубоко, как полагал Щербатов, и прожил меньше, чем обещал. Таким образом, политическая теория Щербатова, которая отвечала на самые щекотливые проблемы новейшей истории России, не нашла прочного социальной поддержки среди элиты.

Ценность Щербатова как политического мыслителя лежит не столько в тех решениях, которые он предлагал, сколько в вопросах, которые он ставил. Вместе с Радищевым он задавался вопросом о связи между роскошью и деспотизмом. Вместе с Карамзиным он спрашивал о разрыве между древней и современной Россией и о степени разобщенности между Россией и Европой. С Радищевым и М. М. Сперанским он ставил вопрос, как можно преобразовать самодержавие в правовое государство. Помимо основных вопросов, которые волновали крупных деятелей того времени, Щербатов затронул множество других тем: согласуется ли статус православия как официальной религии с веротерпимостью; склонны ли женщины к роскоши больше, чем мужчины, а к добродетели, следовательно, – меньше; может ли политическая программа, не учитывающая интересов крестьян, преуспеть в долгосрочной перспективе. Трагедия Щербатова и России заключалась в том, что эти вопросы нельзя было свободно обсуждать на открытых площадках. Когда-то он подсчитал, на сколько лет реформы Петра продвинули Россию вперед. В его духе можно было бы произвести расчет, на сколько лет екатерининская цензура и порожденный ею социальный конформизм отбросили русскую мысль назад?

Глава 17 Просвещенный консерватизм Карамзина