Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Пункт первый. В отличие от деспотизма абсолютизм не был основан на тотальном присвоении государством ре­зультатов хозяйственного процесса. Собственность под­данных оставалась в Европе их собственностью. Это не было записано ни в каком юридическом кодексе, но вхо­дило в состав неписаного общественного контракта, того самого etat de droit, о котором говорил Монтескье. Имен­но попытки королей нарушить условия этого контракта и возрождали первым делом в европейском сознании об­раз деспотизма. Китай, Персия и особенно Турция немед­ленно приходили в таких случаях на ум европейцу. Таков был ассоциативный механизм его мышления (что на са­мом деле ничуть не менее значительно, чем любые доку­ментальные материалы).

Рассказывают, что когда французский дипломат со­слался в беседе с английским коллегой на известную и вполне, надо сказать, деспотическую декларацию Лю­довика XIV о богатстве королей («все, что находится в пределах их государств, принадлежит им... и деньги в казне, и те, что они оставляют в обороте у подданных»), то услышал в ответ надменное: «Неужели вы учились госу­дарственному праву в Турции?» Одними высокомерными выговорами дело, впрочем, не ограничивалось. Общество активно сопротивлялось «турецкой правде» — как в тео­рии, так и на практике.

Нередко кончалось это сопротивление для королей пе­чально. Вот лишь некоторые его результаты: Великая Хартия вольностей в Англии XIII века и аналогичная Золо­тая Булла в современной ей Венгрии. Нидерландская ре­волюция XVI века и отторжение от Испании ее богатейшей провинции. Плаха, на которой сложил голову Карл I в Ан­глии XVII века, и эшафот, на котором столетием позже суждено было окончить свои земные дни его французско­му коллеге Людовику XVI. И наконец, американская рево­люция 1776 года.

Что до теории, сошлюсь лишь на один пример. Извест­ный уже нам Жан Боден — современник Грозного и автор классической апологии абсолютной монархии, оказавшей огромное влияние на всю ее идеологическую тради­цию, — выступил в своей «Республике» ничуть не мень­шим на первый взгляд радикалом, нежели сам Грозный в посланиях Курбскому. Боден тоже был уверен, что «на земле нет ничего более высокого после Бога, чем суве­ренные государи, установленные им как его лейтенанты для управления людьми». И не было у него сомнений, что всякий, кто, подобно Курбскому, «отказывает в уважении суверенному государю, отказывает в уважении самому Богу, образом которого является он на земле»²⁹. Более того, вопреки Аристотелю главным признаком человека считал Боден вовсе не участие в суде и совете, а совсем даже наоборот — безусловное повиновение власти мо­нарха. До сих пор впечатление такое, что хоть и был Бо­ден приверженцем «латинской» ереси, Г розный, пожалуй, дорого бы дал за такого знаменитого советника.

И просчитался бы. Ибо оказалось, что при всем своем монархическом радикализме имущество подданных рас­сматривал тем не менее Боден как их неотчуждаемое до­стояние. Более того, он категорически утверждал, что в распоряжении своим имуществом подданные столь же суверенны, сколь государь в распоряжении страной. И по­тому облагать их налогами без их добровольного согла­сия означало, по его мнению, обыкновенный грабеж. Можно себе представить, что сказал бы он по поводу раз­бойничьего похода Грозного на Новгород.

Но и Грозный, в свою очередь (точно так же, как, допу­стим, Чингисхан или «царь царей» Дарий), несомненно ус­мотрел бы в концепции Бодена нелепейшее логическое противоречие. И был бы прав. Ибо и впрямь, согласитесь, смешно воспевать неограниченную власть наместника Бо­га, ограничивая ее в то же время имущественным сувере­нитетом подданных.

Но ведь именно в этом логическом противоречии и за­ключалась суть феномена абсолютизма! Феномен этот действительно был парадоксом. Но он был живым пара­доксом, просуществовавшим столетия. Более того, именно ему и суждено было сокрушить диктатуру «мир-империй», безраздельно властвовавшую до него на этой земле.

НЕОГРАНИЧЕННО/ОГРАНИЧЕННАЯ МОНАРХИЯ

В теоретическом смысле, однако, еще важнее другое. Самим своим существованием абсолютизм продемонст­рировал, что кроме очевидных юридических ограничений власти могли существовать еще и другие, не записанные ни в каких конституциях и потому простому глазу невиди­мые. Но тем не менее столь же нерушимые на практике, как любая конституция. Я называю их латентными огра­ничениями власти.

Они-то и создали парадокс неограниченно/ограничен­ной монархии, той самой, которую Монтескье называл «умеренным правлением». В случае с противоречием Бо­дена мы наблюдали лишь первое из этих ограничений — экономическое.