Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Но и это лишь цветочки. Мы сейчас увидим, что ведет его открытие к еще более невероятным заключениям. По­годин, как мы помним, впервые обратил внимание на то, что царь никогда не приписывал себе в посланиях Курб­скому авторство реформ «голубого» периода, толкуя их исключительно как «злые замыслы» Сильвестра и «соба­ки Алексея [Адашева], вашего начальника»⁷⁵. И это заме­чательно точное наблюдение. Но Погодин никогда не спросил себя: мог ли царь приписать себе авторство ре­форм, в которых он видел лобовую атаку на свою «вот­чинную» неограниченность, опасное покушение на древ­ний исторический порядок и в конечном счете гибель страны и веры?

Другими словами, царь был совершенно логичен. И то обстоятельство, что Погодин не понял его логики, ни­сколько не извиняет историка. Просто Иван видел в крем­левском конфликте 1550-х то, чего не увидел (и не хотел видеть) Погодин. А именно решающую политическую битву за спасение холопской традиции от неминуемой и смертельной коррозии, которую несла с собою Великая Реформа. Ирония ситуации заключается в том, что прав- то был царь.

Я нисколько не хочу преуменьшить значение открытия Погодина. Но если мы, следуя ему, обратимся к послани­ям Грозного как к политическому документу, зафиксиро­вавшему логику размышлений царя, мы тотчас увидим, до какой степени несправедлив был историк, характери­зуя его лишь как «говоруна-начетчика с подьяческим умом». На самом деле перед нами очень серьезный, глу­боко убежденный в своей правоте человек, точно так же, как и Погодин, уверенный в спасительности самодержа­вия и доведенный до крайности разрушительной, нигили­стической и, что еще хуже, коварной работой «собаки Алексея» и его команды.

У нас нет ровно никаких оснований не верить царю, ког­да он восклицает с пафосом: «Горе народу, которым уп­равляют многие!» Горе, поскольку «управление многих, даже если они сильны, храбры и разумны, но не имеют единой власти, будет подобно женскому безумию». Царь убежден, что реформаторы пытались воссоздать в России боярскую олигархию, ужасы которой он испытал в дет­стве. И он не жалеет красок, чтоб разъяснить ее пагуб­ность. Это правда, что аналогия его с современной, и тем более с феминистской, точки зрения критики не выдержи­вает, но смысл ее совершенно понятен: «Так же, как жен­щина не способна остановиться на едином решении — то решит одно, то другое, так и многие правители царства — один захочет одного, другой другого. Вот почему желания и замыслы многих правителей подобны женскому безу­мию»⁷⁶.

Мы видим здесь ясно, что мысль царя движется в сопо­ставлении полярных противоположностей: либо «нестес­ненная власть», либо боярская олигархия («власть мно­гих»). Он просто не видит другой альтернативы самодер­жавию, кроме олигархии. «Подумай, — убеждает он Курбского, — какая власть создалась в тех странах, где цари слушались духовных и советников, и как погибли те государства!»⁷⁷ И дальше, повторяя Ивана Пересветова: «Тебе чего захотелось, того, что случилось с греками, по­губившими царство и предавшимися туркам?»⁷⁸ Отказ от самодержавия означает для Ивана погибель не только державы, но и веры. Ограничения власти равны для него безбожию: «А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут подданные, так и управляют»⁷⁹. А это уже, согласи­тесь, для православного государя последняя степень па­дения.

Читатель должен еще иметь в виду, что царские посла­ния вовсе не предназначались для глаз одного Курбского. На самом деле убедить пытался Грозный всех, кто умел в тогдашней Москве читать. «Послание царя, — как пишет об одном из них его переводчик и редактор Я.С. Лурье, — вообще меньше всего было рассчитано на князя Андрея. Послание это, как можем мы теперь с уверенностью ска­зать, не было даже формально адресовано «князю Анд­рею». Адресатом послания было «все Российское царст­во»⁸⁰. Иначе говоря, царь писал то, что мы бы теперь на­звали «открытыми письмами» своему народу (правда, не позволяя ему даже одним глазком взглянуть на аргу­менты князя Андрея, на которые отвечал).

ПЕРЕДЕРЖКА

И не зря не позволяя. Ибо, имей «все Российское цар­ство» возможность заглянуть в них, оно тотчас убедилось бы, что мысль о «власти многих» и в голову не приходила реформаторам. Что к отмене «единой власти» (т. е. мо­нархии) они никогда не стремились. И спор шел — только и исключительно — о степени ограничения монархии, потребной для процветания державы и предотвращения пагубной для нее тирании. Короче, «вотчинной» традиции и «нестесненной власти» противопоставляли они вовсе не олигархию (такой традиции у России вообще не было), но «любосоветность» его деда Ивана III.