Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Вернемся, однако, к проблеме политической эмигра­ции. На самом деле Герцен был лишь первым, кто нашел в себе силы «подвергнуться обвинению в измене». За ним последовали сотни русских оппозиционеров — от народ­ников до социал-демократов. Самыми известными из них были Георгий Плеханов, проведший в изгнании почти всю сознательную жизнь, и Владимир Ульянов, боровшийся, как и Курбский, за поражение своего правительства, а ста­ло быть — по логике государственников, — против свое­го отечества. Естественно, все они одинаково были в гла­зах большинства изменниками, всех судили, как Горский князя Андрея.

А потом случился 1917-й.

И точка зрения большинства изменилась, как по мано­вению волшебной палочки. Герцен, Плеханов и Ленин превратились вдруг из предателей в святых. В силе остал­ся лишь один приговор — словно бы никакого 1917-го и не было. И то был приговор князю Андрею.

Почтенный советский академик называет знаменитый обмен письмами «перепиской царя с изменником»⁶⁹. Про­фессор Я.С. Лурье говорит о Курбском и обо всей группе русских политэмигрантов в Литве (Владимир Заболоцкий, Марк Сарыхозин, старец Артемий, Тимофей Тетерин) не иначе как о «государевых изменниках» и «крестопреступ- никах»⁷⁰. И у профессора Р.Г. Скрынникова уже в 1970-е не находится для князя Андрея других выражений, кроме как «история измены», «изменнические переговоры», «из­меннические сношения». И когда раздается вдруг в журна­ле «Юность» единственный тихий голос поэта — не исто­рика, — задавшего логичный вопрос по поводу Курбского (Чем, кроме измены, можете вы отплатить тирану, если тиран сокрушает ваше отечество⁷¹?) случилось следующее. Группа советских генералов, даже не подозревая, что по­вторяет Горского, направила в ЦК КПСС телегу, согласно которой автор «зовет молодежь к предательству»⁷². И ни один историк не выступил на его защиту.

Здесь касаемся мы самого чувствительного места Ива- нианы, затрагивающего глубочайшие основы миросозер­цания российского человека. Ибо ни в одном другом сю­жете не проявилась диктатура «государственного мифа» так открыто, так демонстративно и беззастенчиво, как в вопросе об отношении к Курбскому. Здесь нервный центр, здесь тест на свободу мышления, здесь больная со­весть русской историографии.

Ни к кому в нашей истории не была так беспощадна судьба, как к князю Андрею. За 400 лет — до советской власти и после нее — не нашлось ни одного историка, кто поднял бы голос в его оправдание, кто опроверг бы... Но кого же, спрашивается, пришлось бы опровергать это­му предполагаемому смельчаку? Скрынникова, который заимствовал свое мнение у Горского? Горского, который заимствовал его у Соловьева? Соловьева, который заим­ствовал его у Карамзина? Карамзина, который заимство­вал его у Татищева? Но ведь и Татищев ничего не приду­мал, он тоже заимствовал — у того, чьи выражения цити­ровал профессор Лурье. У того единственного, кто ни у кого ничего не заимствовал, у Грозного царя.

Вот и добрались мы наконец до первоисточника, до ис­тинного вдохновителя всех историков и генералов, друж­но на протяжении столетий проклинавших «преступника». И, что самое здесь интересное, никто из них почему-то не задумался о простом историческом факте. Мы ведь с чи­тателем видели, что до царя Ивана московское правитель­ство принципиально и с большим либеральным пафосом стояло за свободу личного политического выбора. Пусть из корыстных видов, но решительно отказывалось оно трактовать политическую эмиграцию как «зраду». Оно высмеивало литовские ноты и издевалось над королем, который пытался навязать ему эту трактовку. Грозный первым в России поставил вопрос «по-литовски», т. е. так, как стоял он потом в Москве четыре столетия. Его символ веры гласил: «Кто противится власти — противится Богу... Дети не должны противиться родителям, а рабы — госпо­дам». Это царь цитировал апостола Павла⁷³.

Его не смущало, что Павел говорил о рабах, а он — о потомке вольных дружинников, о прославленном полко­водце, боярине и царском советнике. Но Курбского это смущало. Потому что чувствовал он себя не рабом, но так же, как впоследствии Герцен, свободным человеком. И потому суждено ему было стать первым в русской исто­рии, кто отважился отвергнуть альтернативу политической эмиграции, которую предлагало ему устами Грозного го­сударство: «Если ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и при­нять мученический венец?»⁷⁴

Так не за это ли, за то, что отверг страшную царскую альтернативу — рабство или мученичество, — за то, что предпочел им изгнание и борьбу против тирана, едино­душно провозгласили князя Андрея предателем русские историки? И разве не означало это, что встали они в этом роковом споре на сторону тирана?

ИЗМЕНА КОМУ?