Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Иначе говоря, в основе польско-литовской государст­венности лежал фактический раздел страны между авто­номными правителями. Хоть формально и подчиненные центральной власти, действовали они на самом деле не как государственные чиновники, но как полномочные представители кормящих их областей. «Экономические и административные нити местной жизни, — говорит Клю­чевский, — были в их руках и Рада служила для них толь­ко проводником, а не источником их политического влия­ния. Ее члены были не простые государевы советники, а действительные правители»⁸⁸. Добавьте к этому, что «пе­редняя Рада» номинировала, говоря современным язы­ком, и самого короля, и вы убедитесь — перед нами и впрямь олигархия.

Но в Москве-то в ее европейское столетие политический процесс шел, как мы видели, в направлении прямо противо­положном. Великая Реформа упразднила не только «корм­ления», но и саму наместничью форму управления уездами. Заменившее ее местное самоуправление было представле­но на Земском Соборе, но вовсе не в боярском совете. Пе­рефразируя Ключевского, можно сказать, что московские бояре были «не действительными правителями, но просты­ми государевыми советниками». Никакой собственной по­литической базы в уездах у них не было. И, как показал опыт «боярского правления» 1537—1547 годов, самое большее, на что они были способны, это на клановую борь­бу за влияние на малолетнего государя. Ни на что другое они никогда и не претендовали.

И снова приходим мы к тому же заключению, с которым уже столько раз встречались. В свое европейское столетие Москва была обыкновенным абсолютистским государст­вом, ничем в политическом смысле не отличаясь, допустим, от Швеции. И точно так же, как в Швеции, не существовало в ней — и, что еще важнее, — не могло существовать оли­гархических тенденций. Следовательно, оправдать закре­пощение крестьян и тотальный террор тем, что они якобы «отвратили от России опасность господства олигархии» так же невозможно, как оправдать их борьбой «нового» со «старым». На самом деле назревала в московской полити­ческой системе накануне опричнины вовсе не олигархия, а, как мы видели, конституция. Именно эту «опасность» и предназначена была отвратить от России самодержавная революция Грозного.

ОШИБКА ЦАРЯ?

Вот и настало для нас время снова встретиться — и по­спорить — с Василием Осиповичем Ключевским. И по­скольку не ровня ему ни Кавелин, ни Белов, не говоря уже о Горском, спор этот будет для нас очень серьезным испы­танием. Тем более что считаю я себя скорее его учеником, нежели оппонентом. То есть оспариваю лишь интерпрета­цию его собственных исторических открытий, оставаясь верен их логике. Но к делу.

Как мы уже слышали от Ключевского, природа кон­фликта, возникшего в Москве в середине XVI века, заклю­чалась в том, что «бояре возомнили себя властными со­ветниками государя всея Руси» как раз в момент, когда он «пожаловал их в звание холопов государевых». Вот как развивался конфликт дальше: «Обе стороны очутились в таком неестественном отношении друг к другу, которого они, кажется, не замечали, пока оно складывалось, и с ко­торым не знали, что делать, когда его заметили. Тогда обе стороны почувствовали себя в неловком положении и не знали, как из него выйти. Ни боярство не сумело устроить­ся и устроить государственный порядок без государевой власти, к какой оно привыкло, ни государь не знал, как без боярского содействия управиться со своим царством в его новых пределах. Обе стороны не могли ни ужиться одна с другой, ни обойтись друг без друга. Не умея ни по­ладить, ни расстаться, они попытались разделиться, жить рядом, но не вместе. Таким выходом из затруднения была опричнина»⁸⁹.

Так или иначе, образовалось вдруг две России. Два со­вершенно разных мира, они даже назывались по-разному. Одна звалась Опричниной, и царь «чувствовал себя [в ней] дома, настоящим древнерусским государем-хозяином среди своих холопов-страдников»⁹⁰. Другая, традицион­ная, европейская, если хотите, Россия звалась Земщиной. Царь мог и там председательствовать, как его дед и праде­ды в Боярской Думе, но в отличие от них чувствовал он се­бя в ней некомфортно. Ибо по-прежнему был стеснен тем, что я называю латентными ограничениями власти (на язы­ке Ключевского — «нравственно обязательным почтением к почитаемым всеми преданиям и обычаям»)⁹¹.

Не так просто найти аналогию тому, что произошло в ре­зультате этого невероятного раскола одной страны на две. Ну, представьте себе Китай и Тайвань после 1949 года, только не разделенные морем — и потому одинаково нахо­дящиеся под безраздельным владычеством Мао Цзэдуна. Могло, вы думаете, получиться из такого сосуществования двух разных миров что-нибудь, кроме кровавой бани? И это Ключевский полагает «выходом из затруднения»?