Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Физическую безопасность, конец террора — вот что он обещает. Перед нами, если хотите, средневековый аналог знаменитой речи Никиты Хрущева на XX съезде КПСС ровно 350 лет спустя. Но Шуйский идет дальше. В Кресто- целовальной записи, разосланной по всем городам рус­ской земли, читаем: «Мне, Великому Государю, всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати и вотчин, и дворов, и животов у братьи и у жен и у детей не отымати... Так же и у гостей и у тор­говых и черных людей... дворов и лавок и животов не отымати... Да и доводов ложных мне, Великому Госуда­рю, не слушати, и сыскивать всякими сысками накрепко и ставить с очей на очи, чтоб в том православное хрестьян- ство безвинно не гибло»¹⁰².

Конец доносам, конец конфискациям, показательным процессам, массовым грабежам, казням без суда и след­ствия, конец неограниченному произволу — вот о чем во­пиет устами нового царя измученная русская земля. Она почувствовала, что такое самодержавие. Она больше его не хотела. И, отвечая ее чаяниям, объявил царь Василий о возрождении «нравственно обязательного почтения к преданию и обычаям» (латентным ограничениям власти то есть), ренессанс доопричной абсолютной монархии, растоптанной Грозным. И так ли уж это было много?

Речь ведь шла лишь об элементарных гарантиях жизни и имущества граждан, о реставрации европейского духа Ивана III и Правительства компромисса («ленинских норм», на коммунистическом жаргоне). Но так ли уж это было мало? Слепому, казалось, видна разница между ре­жимом Сталина и Хрущева. И эту простую — простей­шую! — вещь оказалась не в силах объяснить самой себе русская историография.

Впрочем, именно Ключевский с его тонкой историчес­кой интуицией почувствовал в декларации нового царя что-то необыкновенно значительное. Он говорит: «Воца­рение князя Василия составило эпоху в нашей политиче­ской истории. Вступая на престол, он ограничил свою власть и условия этого ограничения официально изложил в разосланной по областям записи, на которой он целовал крест по воцарении»¹⁰³. Это проницательное наблюдение вызвало, однако, решительный протест другого классика русской историографии, академика С.Ф. Платонова.

В своих знаменитых «Очерках по истории смуты в Мос­ковском государстве XVI—XVII веков» Сергей Федорович поместил сердитую главку «Подкрестная запись царя Ва­силия не есть ограничительная». Комментарий его заслу­живает воспроизведения: «Во всем этом очень трудно найти действительное ограничение царского полновлас­тия, а можно видеть только отказ этого полновластия от недостойных способов его проявления... Здесь царь не поступается своими правами... он обещает лишь воздер­живаться от причуд личного произвола и действовать посредством суда бояр, который существовал одинако­во во все времена Московского государства и был всегда правоохранительным и правообразовательным учрежде­нием, не ограничивая, однако, власти царя. Одним сло­вом, в записи царя Василия нельзя найти ничего такого, что по существу ограничивало бы его власть и было бы для него юридически обязательно»¹⁰⁴.

Типичный, как видим, аргумент государственной шко­лы. Того, что не «юридически обязательно», не существу­ет. Ключевский, проницательно предвидя возражение оп­понента, отвечает: «Царь Василий отказывался от трех прерогатив, в которых наиболее явственно выражалась личная власть царя. То были: 1) «опала без вины», цар­ская немилость без достаточного повода, по личному ус­мотрению; 2) конфискация имущества у непричастной к преступлению семьи и родни преступника... 3) чрезвы­чайный следственно-полицейский суд по доносам с пытка­ми и оговорами, но без очных ставок, свидетельских пока­заний и других средств нормального процесса... Клятвен­но стряхивая с себя эти прерогативы, Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по законам»¹⁰⁵.

По каким законам? В стране не было конституции, де­лавшей отношения между ветвями власти юридически не­преложными. Было лишь «нравственно обязательное пре­дание». Но его нарушал уже в 1520-е великий князь Васи­лий, отец Грозного, а сам царь Иван попрал практически все статьи собственного Судебника, и в первую очередь статью 98, и впрямь ограничивавшую его полновластие. Так где были гарантии, что не сделает этого Шуйский? Или его наследник? Стало быть, Платонов прав, находя, что в записи царя Василия не было ничего юридически обязательного.

Но разве не прав и Ключевский, говоря, что царь пуб­лично отрекся от самодержавных прерогатив, дававших ему возможность трактовать своих подданных как холо­пов? Верно, происходили эти прерогативы из «традиции удельного вотчинника». Но ведь Грозный уже распростра­нил эту традицию — посредством тотального террора — на все государство. Шуйский от нее отрекался и, стало быть, действительно ограничивал свою власть.