Россия: у истоков трагедии 1462-1584

А вот книга серьезного либерального государствоведа Александра Оболонского «Система против личности», где все исторические неудачи российских реформ объясняют­ся в том же духе, что и у Гайдара: «...холопы побоялись ос­таться без хозяина, рабы испугались перспективы свобо­ды»⁶. Нет слов, и в других странах, особенно в Германии, такое в отдельные столетия тоже случалось, но в России- то так было всегда. Изначальная «системоцентричность» не дала здесь развиться европейской «персоноцентрично- сти» и беспощадно раздавила личность, оставив страну в пустыне.

Еще дальше пошел в этом мрачном чаадаевском пафо­се либеральный философ Леонид Куликов. В книге «Рос­сия: прошлое, настоящее, перспективы» он даже воскли­цает в сердцах: «За всю историю своего существования Россия не родила ни одной личности масштаба Аристоте­ля, Евклида, Леонардо да Винчи, Ньютона, Декарта, Эйн­штейна, Винера, и такой список можно было бы продол­жить»⁷. Интересно здесь, что в пылу национального само­бичевания автор бессознательно противопоставил одному народу культурных титанов всего мира, включая Древнюю Грецию.

Еще интереснее, однако, что даже в таком неравном со­стязании Россия, как говорят кутюрье, смотрится. И как еще смотрится! Да, у нас не было Евклида, но был Лоба­чевский, не было Эйнштейна, но был Сахаров, не было Ви­нера, но был Менделеев. А еще были Пушкин, которым могла бы гордиться поэзия любой страны в мире, и Соловьев, который сделал бы честь философии где угодно, и Ключевский, который был бы звездой в любой историографии. И этот список тоже можно продолжить, включив в него, допустим, Петра Яковлевича Чаадаева или самого даже Леонида Викторовича Куликова.

Разница лишь в том, что Чаадаев, естественно, не мог ничего знать ни об открытии Ключевского, ни о работах Дьяконова, перевернувших наши представления о мигра­ции между Западом и Россией в ее европейское столетие, ни о драгоценных находках историков-шестидесятников. Гайдар, Оболонский и Куликов могли это знать, но не зна­ют. Или не хотят знать. Говорить ли об опусе либерально­го экономиста Геннадия Лисичкина в «Дружбе народов», обнаружившем в бедах постсоветского десятилетия «ге­нетический сигнал Золотой Орды»?⁸ Или о суровой отпо­веди, которую получил я от интернетовского Олега? По­мните, «ни Запад, ни российские политики, ни обществен­ность не считают Россию когда-либо бывшей в Европе»? Ну что тут скажешь, не видят себя российские либералы наследниками традиции вольных дружинников.

Вместо того чтобы сделать возвращение к ценностям европейского столетия своим знаменем, превратив про­шлое страны в могущественного союзника, относятся они к нему как к врагу. Лишая себя тем самым исторической, так сказать, легитимности, по сути повисая в воздухе и от­крываясь для обвинения, что они чужие в своем патерна­листском, «системоцентричном» отечестве. Что они окку­панты, безжалостно калечащие его державную «самобыт­ность». И в конечном счете «агенты влияния» чужой и враждебной нам цивилизации, которая испокон веков спит и видит, как знаем мы от Зюганова, «ослабление, а если удастся, то и уничтожение России»⁹.

Такова, боюсь, цена либерального нигилизма, не отдаю­щего себе отчета, что монополия на прошлое страны, кото­рое они без боя отдают своим антагонистам, способна ведь и предопределить ее будущее. Ибо принадлежит оно, как известно, именно тем, кто овладел ее прошлым. Что ж, право, удивительного после этого, если в программном до­кументе Владимира Путина «Россия на рубеже тысячеле­тий» уже без всяких сомнений утверждается, что патерна­лизм как раз и есть главная исторически унаследованная черта российской самобытности? И удивляться ли, что ни­чего против этой унизительной (и, заметим в скобках, анти­патриотической) характеристики не возразили люди, видя­щие себя наследниками холопов-страдников?

ВОПРОСЫ

Читатель, наверное, согласится, что столь парадоксаль­но единый фронт оппонентов — от националистов до либе­ралов, не говоря уже о западных экспертах тойнбианского, условно говоря, толка, — заранее готовых отвергнуть глав­ные идеи этой книги, ставит меня перед очень сложными, чтоб не сказать драматическими вопросами. В самом деле, к кому я в ней обращаюсь? Есть у нее хоть какой-нибудь шанс заставить, по крайней мере, усомниться в «старом ка­ноне» русского прошлого свое и следующее за ним поко­ление читателей, то, что вершит сегодня судьбы страны? Или все, на что может она рассчитывать, это повлиять на тех, кто сегодня еще на школьной скамье? Не знаю.