Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Элиту страны требовалось истребить, ибо она оказа­лась насквозь проевропейской. Государственное устрой­ство, установленное реформой 1550-х, требовалось раз­рушить, ибо оно не давало церкви гарантии, что Реформа­ция не будет возобновлена. Церкви нужно было отрезать страну от Европы. И сделать это без диктатуры и тоталь­ного террора оказалось в тогдашней Москве невозможно.

КАТАСТРОФА

Впрочем, может быть, гипотеза моя и неверна. В конце концов, я заинтересованное лицо. Я говорю — или пыта­юсь говорить — от имени своего потерянного поколения и вообще от имени интеллигенции, которую самодержа­вие традиционно давило и которая столь же традиционно находилась к нему в оппозиции. Но никто ведь еще не до­казал, что интересы интеллигенции совпадают с нацио­нальными интересами.

Да, мы видели в начале этой главы, как внезапная ката­строфа русских городов и русского крестьянства, произо­шедшая как раз в эти роковые четверть века Ливонской войны, превратила преуспевающую страну в «слабый, бедный, почти неизвестный народ». Видели, как именно в эти годы начала вдруг неумолимо погружаться Россия во тьму «небытия и невежества». Но может быть, перед нами просто хронологическое совпадение? Может, по ка­кой-то другой причине неожиданно устремилась страна «от цивилизации к варварству»? Попробуем поэтому взглянуть на дело под другим углом зрения, на этот раз непосредственно связанным с «поворотом на Германы».

Ведь и с международным престижем России во время Ливонской войны тоже случилось что-то очень странное. В самом деле, документы говорят нам, что в начале этого поворота царь официально отказался называть «братом» королей Швеции и Дании, утверждая, что такое амикошон­ство дозволяет он лишь величайшим суверенам тогдашне­го мира — германскому императору и турецкому султану. Только что бранил он «пошлою девицей» королеву Англии Елизавету и третировал как плебея в монаршей семье польского короля Стефана Батория. Только что в презри­тельном письме первому русскому политическому эмиг­ранту князю Курбскому похвалялся царь, что Бог на его стороне, доказательством чему — победоносные знамена Москвы, развевающиеся над Прибалтикой. И что, коли б не изменники, подобные Курбскому, завоевал бы он с Бо- жией помощью и всю Германию. Короче, в начале войны Россия была на вершине своего могущества.

И вдруг все словно по волшебству переменилось. Как и предвидело репрессированное Грозным правительство, «повернув на Германы», царь открыл южную границу, по сути пригласив татар атаковать Москву. И в самом деле, в 1571 году. Россия оказывается не в силах защитить соб­ственную столицу от крымского хана, сжегшего ее на гла­зах у изумленной Европы. Мало того, уходя из сожженной Москвы, оставил хан сбежавшему в Ярославль царю такое послание: «А ты не пришел и против нас не стал, а еще хва­лился, что-де я государь Московский. Были бы в тебе стыд и дородство, так ты бы пришел против нас и стоял».

Пусть читатель на минуту представит себе, каково было вчера еще могущественному царю, отказывавшемуся «сноситься братством» с европейскими государями, вы­слушивать такое унизительное — и публичное — нраво­учение от басурманского разбойника, выслушивать и не посметь ответить. Впрочем, то ли еще придется ему выслу­шать десятилетие спустя от победоносного «латинского» еретика Батория, вторгшегося, подобно хану, на россий­скую территорию. Назвав Грозного Фараоном москов­ским и волком в овечьем стаде, Баторий также «не за­был, — по словам Р.Ю. Виппера, — кольнуть Ивана в са­мое уязвимое место: «Почему ты не приехал к нам со своими войсками, почему своих подданных не оборонял? И бедная курица перед ястребом и орлом птенцов своих крыльями покрывает, а ты орел двуглавый (ибо такова твоя печать) прячешься»²¹.

Падение престижа Москвы доходит до того, что сама она — впервые после Угры! — становится предметом вожделения жадных соседей. Никто больше в Европе не предсказывает ей блестящего будущего. Напротив, пред­сказывают ей новое татарское завоевание.

И действительно крымский хан распределил уже обла­сти русского государства между своими мурзами и дал своим купцам право беспошлинной торговли в России, ко­торую он вдруг опять — словно в старые колониальные времена — рассматривал как данницу Орды. Письмо сбе­жавшего из Москвы опричника Генриха Штадена импера­тору так и называется: «План, как предупредить желание крымского царя с помощью и поддержкой султана завое­вать русскую землю». Один завоеватель спешил опере­дить другого.