Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Между прочим, опричной экзекуции Новгорода пред­шествовали любопытные события, подкрепляющие это заключение. Как раз перед походом Грозный инспектиро­вал новую, строящуюся в непроходимых вологодских ле­сах крепость, чудо современной ему фортификации. А на случай, если и эта твердыня не защитила бы царя, в окре­стностях ее была заложена верфь. Английские мастера готовили там целый флот, способный вывести все москов­ские сокровища в Соловки и дальше — в Англию. Перего­воры с послом королевы Рандолфом о предоставлении царю политического убежища были к этому времени за­вершены.

Вологда расположена так далеко на севере страны, что неприятельское вторжение ей никак угрожать не могло. Значит, не от внешнего врага намеревался в ней прятаться Грозный. От кого же тогда, если не от собственного наро­да? Но действительно ли надеялся он в вологодской кре­пости отсидеться?

Похоже, что нет. Похоже, готовился он все-таки сбе- жать.И если так, то новгородская экзекуция могла быть продиктована, во-первых, желанием, что называется, хлопнуть дверью перед тем, как покинуть Россию. А во- вторых — вполне прозаическим намерением начать жизнь в Англии не с пустыми руками.

Это, конечно, всего лишь предположение. Но мне такой финал кажется не только правдоподобным, но и совер­шенно логичным для этого царствования. Подтверждает мою гипотезу и сравнение хозяйственных результатов обеих новгородских экспедиций — на примере Карелии, принадлежавшей прежде Новгороду. После того как Иван III включил ее в состав Московского государства, она ста­ла, как мы еще дальше увидим, процветающей «крестьян­ской страной». А итог экспедиции Грозного автор того же исследования описывает как «небывалое запустение и упадок... Население было разорено»²⁶.

Я все это к тому, что исторический эксперимент, так по­дробно нами здесь рассмотренный, заслуживает места, которое мы ему посвятили: на наших глазах рухнул еще один бастион старого мифа.

ИСТОРИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ

Строился этот миф, однако, столетиями. Мы еще уви­дим, что сотрудничали в его воздвижении такие блестя­щие историки, как Арнольд Тойнби или Константин Каве­лин. И потому немало других его бастионов встретится еще на нашем пути — и самые грозные из них впереди.

Важно, что читатель, я уверен, уже заметил в фунда­менте всего этого векового мифотворчества один и тот же постулат о непрерывности истории Московского госу­дарства. Ну не могут люди допустить мысли, что вышло оно из монгольского лона не деспотическим и не «патри­мониальным» монстром. А стоит им этот коварный посту­лат усвоить, как тотчас все различия между Россией Ива­на III и Россией Грозного оказываются не заслуживающи­ми внимания. Самое большее, что смогут эксперты в таком случае признать, — это разность темпераментов ее прави­телей. А в остальном? Все они одним мирром мазаны...

Думаю, заметил читатель и то, что именно по этому по­стулату я все время и бью. Ибо здесь — ахиллесова пята мифа. Ибо как бы ни был миф изощрен, не сможет он за­черкнуть беспрецедентный факт, что при Иване III пред­почитали почему-то люди с Запада бежать в «тоталитар­ную Московию», тогда как после самодержавной револю­ции 1565-го столь же неудержимо устремились они обратно на Запад. Навсегда необъяснимой останется для мифа и неожиданная народно-хозяйственная катастрофа, постигшая Россию как раз в эти годы, та самая, с которой, как помнит читатель, и начиналось ее страшное скольже­ние «от цивилизации к варварству». И даже роковую раз­ницу между новгородскими экспедициями деда и внука объяснить он не сможет.

Казалось бы, из всего этого следует неопровержимо, что именно в 1565-м произошел какой-то эпохальный раз­рыв московской истории. Причем несопоставимо более значительный, нежели тот, что повторился в 1917-м. Меж­ду тем тысячи томов написаны о большевистской револю­ции и о том, как именно отличалась дореволюционная Россия от постреволюционной. Никому и в голову не при­ходит в этом усомниться. И в то же время за одну уже мысль о совершенно аналогичном цивилизационном раз­рыве между Россией досамодержавной и постопричной многие мои коллеги на Западе готовы были меня с пугови­цами съесть.

Но почему, собственно? Ведь даже из фактов, которые уже приведены, очевидно, что после 1565 года перед на­ми просто другая страна. И не в том лишь дело, что пост­опричная самодержавная Россия так же не похожа на до- опричную, как советская империя после 1917-го не похо­жа на царскую. Тот, старый разрыв куда глубже. Ведь Россия Ивана III была не только досамодержавной. Она была еще и доимперской. И докрепостнической. Она про­сто принадлежала к другому, если хотите, политическому классу. И уж такой-то глубины разрыв заслуживает, каза­лось бы, объяснения, по меньшей мере, столь же серьез­ного, как и его повторение в 1917-м.