Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Как же можно рассчитывать на понимание русской ис­тории и самих себя — ее законных наследников, — столь небрежно и высокомерно отмахиваясь от ключевого ее события? Даже если считать, как Плеханов, что не свер­шившееся, не давшее результата не имеет значения, то ведь и этот ответ в данном случае не проходит. Уж один-то след борьба нестяжательства против иосифлян- ской иерархии, во всяком случае, оставила — и кому, как не Плеханову, русскому интеллигенту и оппозиционеру, следовало об этом помнить?

Она оставила традицию русской либеральной интелли­генции. Оставила традицию сочувствия угнетенному ма­ленькому человеку (все так называемое «крестьянолю- бие» русской литературы идет от нестяжателей, первым крестьянолюбом был Вассиан). Традицию терпимости к инаковерующему меньшинству (никто в тогдашней Москве, кроме нестяжателей, не боролся против смерт­ных приговоров еретикам). Традицию инакомыслия (и от­вагу выступить против устрашающего большинства). Традицию европейского рационального подхода к миру (и веру в разум как высшую силу, данную человеку, проти­вопоставленную внешней дисциплине и слепому повино­вению). Нестяжательство было началом русского либера­лизма, течения мысли, много столетий спустя названного западничеством, хотя и возникшего без всякого участия Запада. Это ведь только в писаниях моих коллег, считаю­щих Россию страной фатального деспотизма, могла рус­ская интеллигенция внезапно свалиться с европейских не­бес в 1830-е. И кстати, идеи заклятых противников запад­ничества, переживающие новое рождение в сегодняшней России — «Святая Русь» или «Москва — Третий Рим», — ведь и они выдвинуты были иосифлянами в ту же эпоху, на волне той же борьбы. Значит, и впрямь была уже в XVI веке в России идеологически изощренная интелли­генция — и про-, и антиевропейская.

Слов нет, предшественники русского радикализма — еретики, «жидовствующие» — были древнее. Но и четыре­ста лет, согласитесь, достаточный срок для традиции. Едва ли может быть сомнение, что Иоанном Предтечей либе­ральной интеллигенции был в России Вассиан Патрикеев. И окончил он свои дни, как и подобает либералу. Осужден­ный, оплеванный, сосланный в иосифлянский монастырь, он не покорился и самому даже инквизиторскому суду дерзал бросать в лицо горькие слова правды. Традиция унаследовала от него не только мужество, но и интеллек­туальную мощь. Вот вам еще одно доказательство.

Нестяжательская литература XVI века полна апелляций к «вселенскому совету» и «всенародным человек», т. е. к созыву национального представительства. И едва ли мо­жет быть сомнение, что князь Андрей Курбский, который был учеником Максима Грека, заимствовал их у нестяжа­телей. Более того, именно с нестяжательскими его симпа­тиями, которые при Грозном уже были приравнены к ере­си, скорее всего, связан и самый его побег в Литву⁴⁴. Но об этом в своем месте. Сейчас скажем лишь, что этот первый отряд русской интеллигенции, потерпев вместе с Ива­ном III поражение в схватке с иерархией, все-таки сконст­руировал, пусть теоретически, орудие, с помощью кото­рого только и можно было сокрушить иосифлянство. Со­крушить причем цивилизованно, без насилия и разбоя: созвав Земский Собор и превратив таким образом спор между государством и церковью (в котором государство оказалось явно слабее) в спор церкви с нацией.

Конечно, если иметь в виду, что именно в борьбе с цер­ковью как раз и созвал французский король Филипп IV в 1302 г. Генеральные Штаты, нестяжатели тут не были оригинальны (хотя, честно говоря, откуда им было это знать?). Но для России, которая и в 1302-м и полтора сто­летия после этого все еще была глухой провинцией Золо­той Орды, идея, согласитесь, потрясающая.

По всем этим причинам с чистой совестью можно ска­зать о первом роковом опоздании русской интеллиген­ции только одно: упущен был великолепный историчес­кий шанс. Упущен, как мы теперь знаем, надолго. Нет, я не о шансе прорубить «окно в Европу», как сделал пол­тора столетия спустя Петр, я о возможности стать Ев­ропой. О том, иначе говоря, чтоб полностью ликвидиро­вать наследие ига и, наверстав упущенные века, окон­чательно уравнять Россию с ее североевропейскими соседями.

Да, лишенные лидера нестяжатели были разбиты. На бе­ду страны и свою собственную, иосифляне потерпели со­крушительную победу. Но это ведь тривиально. Действи­тельный интерес, причем решающий для русского прошло­го—и для русского будущего, — представляет вопрос о том, была ли их победа неизбежна, фатальна. И никуда нам от него не уйти. Конечно, я не могу знать действитель­ных планов Ивана III. Но разве могут их знать мои оппонен­ты? На каком основании так категорически утверждал, на­пример, Плеханов, что «Иван III покинул мысль о секуляри­зации монастырских земель»?

Предлагаемая здесь гипотеза может казаться сколь угодно спорной. Но она, по крайней мере, оставляет от­крытым вопрос: почему Россия, пошедшая по пути церков­ной Реформации раньше всех в Европе, оказалась неспо­собна ее осуществить?

СТАГНАЦИЯ