Россия: у истоков трагедии 1462-1584

Эта книга о прошлом. Но как видит читатель, она прини­мает самое непосредственное участие в насущном, чтоб не сказать судьбоносном, сегодняшнем споре. Ведь на­стоящая идейная война, так напоминающая схватку нестя­жателей с иосифлянами, идет сегодня в России. Что для Москвы Европа — родина или враждебный (или по край­ней мере чуждый ей) Запад? Национальные ли корни у се­годняшних нестяжателей? Или импортирован весь их мыс­лительный багаж в наше самобытное отечество вместе с кока-колой и сникерсами?

Самые смелые из сегодняшних западных мыслителей допускают, что «история коллапса царского режима опять стала историей наших дней»⁴³. Или что «Россия 2000 года мало чем отличается от России 1900»⁴⁴. Иначе говоря, до­пускают они, что последнее, затянувшееся почти на все XX столетие евразийско-советское отклонение россий­ской ветви от европейского древа было зря потраченным временем, нелепым топтанием на месте — в момент, ког­да Европа стремительно рванулась вперед, в новое исто­рическое измерение. Но копают эти мыслители лишь в са­мом верхнем, легкодоступном слое.

Глубже, намного, как мы видели, глубже уходят корни этого конфликта. Я постараюсь это показать в следую­щей, теоретической части книги. Но разве не вытекает да­же из того, что мы уже знаем: просто не могло быть со­временных нестяжателей (как и современных иосифлян), самой войны между ними быть не могло без древнего спора, подробно в этой книге описанного. Спора, что сви­детельствует неопровержимо: Европа действительно вну­три России.

И снова возвращает нас это к уже исчерпанной, каза­лось бы, теме суда истории и суда историков. И снова до­казывает, что негоже историку уподобляться средневеко­вому хронисту или канцелярскому писцу в суде истории. Не только потому, что, превращая свой вердикт в рабскую копию вердикта истории, он приговаривает побежденных вторично. Еще и потому, что приговаривает он их предвзя­то. Приговаривает, отнимая у них возможность победы не только в прошлом, но и — что много важнее — в будущем.

Посмотрим теперь на дело с другой стороны. Это имеет смысл, потому что, даже если читатель согласился с за­ключением, к которому пришли мы в первой части книги, серьезные теоретические или, как модно теперь говорить, метаисторические вопросы все равно остаются. Ну, такой, например. Пусть Россия действительно начинала свое го­сударственное существование в рамках европейской ци- вилизационной парадигмы, но Европой (в этом цивилиза- ционном смысле) не стала, то чем она стала? Азией? Или ни тем ни сем, а так, болтается где-то «на вечном распутье между Европой и Азией»¹, как высокомерно выражается, скажем, Николай Борисов, автор единственной отечест­венной биографии Ивана III? В «мистическом одиночест­ве», как уточняет Александр Панарин?²

Приверженцы новейшей «неоевразийской» схемы рус­ской истории, похоже, колеблются между двумя этими ги­потезами происхождения русской государственности — азиатской и, употребляя выражение B.C. Соловьева, «особняческой». Борисов, к примеру, склоняется к тради­ционной, в духе Большого Стереотипа, «азиатской» гипо­тезе. «Основанная на азиатских по сути принципах мос­ковская монархия, — пишет он, — была несовместима с западноевропейской системой ценностей»³. Роль Евро­пы в этой схеме сводилась к тому, что она «коварно пред­лагала России свою систему ценностей, сознавая ее губи­тельность для великой евразийской монархии»⁴.

Не спрашивайте почему. Борисов не объясняет, но его вы­ражения — «несовместимость», «губительность» — гово­рят за себя. Зачем, в самом деле, станет кто-нибудь давать яд нормальному человеку, если не затем, чтоб его отравить? Или, говоря словами Зюганова, «ослабить, а если удастся, то уничтожить»? Слава богу, русское государство было на­чеку. И даже «в тех случаях, когда насущная необходимость заставляла российское правительство пользоваться матери­альными достижениями Запада, оно ревниво следило за тем, чтобы «вместе с водой не зачерпнуть и жабу»⁵. Проис­ходило это главным образом потому, что «русские в глуби­не души всегда считали себя народом, избранным Богом»⁶. Просто «бремя исторического одиночества [узнаете язык Панарина?] порой становилось невыносимым»⁷.

Удивительно ли, мы с Борисовым расходимся, так ска­зать, изначально? И что читатель ничего из его моногра­фии не узнает ни о церковной Реформации, ни о «лутчих людях» русского крестьянства, а борьбе нестяжателей против иосифлянства в 650-страничной книге посвящен лишь один нейтральный абзац? Неудивительно также по­этому, что Иван III у него «создатель самодержавия»⁸. И в государстве, которое он построил, «много... от жесто­кой, но внутренне хрупкой восточной деспотии в духе Зо­лотой Орды».⁹ Важно лишь, что это замечание Борисова как раз и вводит нас в эпицентр теоретических дискуссий о природе российской государственности, бушевавших в 1960-е и на Западе, и в СССР. Вводит, несмотря даже на то, что автор, судя по всему, о них и не подозревает.