Россия в XVIII столетии: общество и память

«Первый раздел Польши, предложенный Пруссиею, представлялся в Петербурге преимущественно разделом Польши и потому на него неохотно согласились, но когда в Варшаве вздумали восстановить дело Витовта, то вопрос получил для России уже настоящее значение: дело пошло уже не о разделе Польши, а о соединении русских земель. Польша стала грозить разделением России, и Россия должна была поспешить политическим соединением предупредить разделение церковное».[432]

Далее Соловьев подробно описывает события 1791–1793 гг. и замечает: «несогласие прусского короля вести войну с Францией) без вознаграждения на счет Польши, наконец, невозможность успокоить Польшу собственными ее средствами… /с помощью Тарговицкой конфедерации – А. К./ все это заставляло Екатерину немедленно же войти в виды Пруссии относительно второго раздела, на который после замыслов польских реформаторов относительно русского православного населения смотрели уже не как на раздел Польши, но как на соединение раздробленной России».[433] Заметим, что это утверждение историка внутренне противоречиво, ведь из него следует, что, во-первых, земли, присоединенные во время первого раздела, рассматривались не как исконно русские, а как польские, а во-вторых, основной причиной второго раздела было отнюдь не стремление воплотить в жизнь извечную мечту московских государей, а вполне конкретные политические обстоятельства. Причем тут же Соловьев приводит никак не подтверждающее его точку зрения высказывание Екатерины II из дневника А. В. Храповицкого за 24 февраля 1793 г.: «беру Украйну взамен моих убытков и потери людей».[434] Также обращает на себя внимание своеобразная словесная эквилибристика, к которой прибегает историк. В первой из приведенных цитат в одной фразе выведение польских православных из-под власти московского патриархата сперва приравнивается к «разделению России» и, значит, именно это грозило ее единству, а затем оказывается, что речь идет о «разделении церковном», которое необходимо было предупредить политическими мерами, причем во второй цитате говорится о «соединении раздробленной России». Но, если она уже была раздроблена, то что же пытались разделить злокозненные поляки? Сам Соловьев очевидно не видел этого противоречия, поскольку, по всей видимости, говоря об оказавшемся под угрозой единстве России, имел в виду единство духовное, а не географическое. Характерно при этом, что, хотя речь идет о конце XVIII в., в своей книге историк практически не употреблял понятия «украинцы», «малороссы» и «белорусы», но всех польских православных именовал русскими. Идея защиты православных, таким образом, как бы трансформируется у Соловьева в идею собирания русских земель, сливается с ней и становится ее частью, но для того, чтобы это слияние обнаружить, современному читателю надо сделать определенное умственное усилие. В сущности, Соловьев, возможно, неосознанно воспроизводил представление древнерусских книжников о русской земле как этноконфессиональной общности,[435]фиксируя при этом казавшиеся ему очевидными изменения в мотивации российской политики. Поэтому вряд ли можно согласиться с современной исследовательницей, утверждающей, что «подчеркивая – и всецело одобряя – этноконфессиональный характер политики Екатерины в польском вопросе, С. М. Соловьев в этом смысле не усматривал различий между первым и последующими разделами Речи Посполитой».[436] Примечательно и то, что, если, говоря о первом разделе, Соловьев, строго следуя за источниками, как уже упоминалось, воспроизводил формальную мотивацию российских властей, то реанимация идеи собирания русских земель была уже его собственной интерпретацией, не подкрепленной в тексте книги какими-либо ссылками на исторические источники. Заметим также, что, если первоначально, как будет показано ниже, концепция собирания земель подразумевала воссоединение территорий, некогда находившихся под властью Рюриковичей, то в трактовке Соловьева признаком единства выступала исключительно конфессиональная принадлежность местного населения.