Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Фантом Советского государства как эксплуататора усиливается нравственной проблемой: в «административно-командной системе» бюрократия превратилась в класс, который фактически владеет средствами производства. Раз так, то, согласно политэкономическим законам (особенно трудовой теории стоимости), этот класс эксплуатирует наемных работников, изымая созданную ими прибавочную стоимость. Значит, в советском обществе царит социальное неравенство, тем более подлое, что класс эксплуататоров маскирует свою сущность фикцией общенародной собственности. Эта идея сформулирована Марксом в отношении любого государства, а затем развита Троцким в его теории перманентной революции.

Г.С. Батыгин фиксирует факт: «Нельзя не учитывать, что “оттепель”, обозначившая конфронтацию (пишущей) интеллигенции и бюрократизированной власти, сопровождалась взрывом коммунистической экзальтации. Троцкистская идея перманентной коммунистической революции стала основой антисталинского движения» [4, с. 81].

В другом месте он расширяет описание этого факта: «Основной мотив критической атаки на власть заключался в демонстрации ее несоответствия коммунистическим идеалам, утраты “ленинских” принципов и бюрократического перерождения. Искренней одухотворенностью и яркостью публицистической риторики интеллектуальная атака 1960-х годов напоминала ликвидированную из исторической памяти атаку троцкистской оппозиции. Как и в 1920-е годы, акцентировалось соответствие институциональных порядков принципам революционной морали – честности, бескорыстию, идейности. Предполагалось, что само слово правды преодолевает идейный и нравственный коллапс советского режима» [4, с. 55].

Опыт антисоветского проекта наводит на такой вопрос: почему значительная часть обществоведов, начав свою миссию с экзальтированного марксизма и плавно сдвинувшись к антисоветизму и антикоммунизму, одержав победу, не увлеклась строительством буржуазного общества, а направила революционный пыл на их же собственную «либеральную» власть?

Напрашиваются два объяснения. Первое: это особая субкультура, которая отвергает любую совместимую с размеренной жизнью политическую систему, – бунтари с мессианскими заскоками. Второе: эта их революционная ненависть направлена не на какой-то социальный строй или политическую систему, а именно на Россию и ее государственность как имманентное зло. Как бы ни утряслась жизнь в России, хотя бы для передышки людей, ее надо сломать, даже если никакого внятного положительного проекта у них нет. Если они кого-то и уважают, то только Б.Н. Ельцина – именно как деструктивного лидера.

Подобные люди сумели собраться в сообщество и, подталкивая друг друга, подняться в элиту и даже получить заманчивые титулы. Сейчас, после тяжелейших тридцати лет, можно предположить, что организованное сообщество таких людей, влияющее на государственную власть, весьма опасно для страны и нации.

Е.Т. Гайдар так выражает их кредо, представляя историю России как «красное колесо» (1994): «В центре этого круга всегда был громадный магнит бюрократического государства. Именно оно определяло траекторию российской истории… Необходимо вынуть из живого тела страны стальной осколок старой системы. Эта система называлась по-разному – самодержавие, интернационал-коммунизм, национал-большевизм, сегодня примеривает название “державность”. Но сущность всегда была одна – корыстный хищнический произвол бюрократии, прикрытый демагогией» [241, с. 328].

Поразительно, что наша элитарная интеллигенция легко приняла титул Е.Т. Гайдара как демократа и либерала. Он считает, что державность – название хищного бюрократического государства России, хотя большинство населения видело в державности одну из важнейших ценностей.

В книге Ю. Левады «Есть мнение» на основании опросов 1989–1990 гг. был сделан такой вывод: «Державное сознание в той или иной мере присуще подавляющей массе населения страны, и не только русскоязычного… Исторически эти представления о сверхмощи государства, защищающего и обеспечивающего своих подданных, складываются в своеобразную культурно-идеологическую сверхценность». Авторы книги классифицируют близкие типы сознания так: державное – 52–55 % населения, тоталитарный тип сознания – 30–35 %, русское почвенное сознание – 7–8 %.

Это составляет минимум 90 % населения [193, с. 187–188, 197]. Авторы считают, что это сознание – «негатив патерналистского общества, …десятилетиями культивируемый и уходящий в глубь традиций Российской империи» [193, с. 191]. Такое сознание населения возмущает социологов ВЦИОМа, но они хотя бы признают это как реальность. А применение термина «демократы» в приложении к реформаторской элите уже в конце 1980-х гг. вызывало когнитивный диссонанс.