Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Еще раз о так называемым «богатстве» и «деньгах», некоторые уточнения. Неожиданно появившееся богатство кн. Мышкина, миллионы Рогожина, малую часть которых Настасья Филипповна пытается сжечь в угаре траты, крупный выигрыш в рулетку героя повести «Игрок»… всюду возникает вопрос не о деньгах, а некоем странном богатстве, которое настолько велико, что лишает деньги всякой видимой власти и могущества. Деньги – то, что относится ко времени текущей жизни, то, что атакует время, точнее, ускоряет его беспредельно или подшпоривает, как плетью. Невозможно справиться с таким временем, которое несется во весь опор, не разбирая пути. «Время – не деньги». Тогда долг, «делание долгов» и есть способ, каким можно замедлить время для творчества, ускоряемое (насильственно) деньгами; а случайно обретенное богатство может его замедлить настолько, что им впервые можно будет управлять как заблагорассудится («Когда кончу роман, будет больше времени»[94]). Богатство – вот что определяет высшую свободу личности и его полную победу над временем. Деньги – не собственность (непереводимы в собственность, земля, дома и пр.), деньги – просто некая масса особых знаков, которые показывают как растрачивается и накапливается время. Достоевский не видел в деньгах экономического инструмента жизни и не стремился ни к обогащению, ни к экономии, ибо не принимал во внимание социальное назначение денег. Точнее, видел в них лишь некое внешнее условие, вынуждающее принять правила общественной и экономической жизни, которые он не признавал. Примеры: сжигание денег. Покупается красота. Совершенно нелепая абсурдная ситуация: кн. Мышкин становится баснословно богатым, но это ничего не меняет в его поведении, более того, его безумие подступает, и автор не дает ему никакого шанса выжить. Персонажи Достоевского живут независимо от богатства, которым бывают наделены в избытке или, напротив, полностью лишены. Убийство старухи процентщицы, убийство Карамазова-старшего – всюду как будто присутствует один из криминальных мотивов: деньги. Часто убийства оказываются опять-таки совершенно нелепыми и ненужными, убийство как символ недостаточно мотивированного преступного действия. Убийство не из-за «денег» или «богатства», а по иным причинам, которые трудно или даже невозможно установить…

4. План <emphasis>общий</emphasis> и планы. Составление

На составление плана оказывают непрерывное давление Другие, дополнительные планы, чьи следы хорошо видимы в черновых рукописях Достоевского. Если план произведенческий можно назвать планом по основанию, то дополнительные – планами по случаю. Это планы темпоральные, но время в них не интерпретируется предсказуемым образом (линейно или иерархически)[95].

(1) План первый, эпилептический, образуется в результате подсчета и частичного описания состояний после припадка; на самом деле это и не план, а график', время здесь движется бросками от припадка к припадку, время аритмическое и взрывное; насколько глубоко и как оно переживается Достоевским – еще вопрос. Тем не менее запись припадков делается для того, чтобы установить хоть какую-то временную закономерность в их циркулярной аритмии. Время здесь накапливается, стягивается вокруг некоего центра ожидания как время близкой катастрофы. Ритмическая кривая постепенно стягивает все моменты повествования в воронку ожидания, накапливает ее энергию, с последующим взрывом и кратким забвением.

(2) План второй – это план сновидный, со своей предсказательной функцией, соотносимый с планом эпилептическим: та же неосознаваемость происходящего, непостижимость образов и их случайность, то же калейдоскопическое расположение картинок, указывающее на то, что произошло или вот-вот произойдет. Отношение между планом сновидным и планом эпилептическим представляется фундаментальным для понимания в целом процесса планирования произведения у Достоевского. Ведь очевидно, что план эпилептический – это план антипамяти; послеприпадочный спазм жуткого страха – следствие того, что страдающий не может себя вспомнить. Заметим, что эпилептический припадок подавляет не общую функцию памяти, а припоминание, только оно, кстати, обеспечивает единство самосознания и преемственность прошлых психических состояний. Припоминание сходно с погружением в сновидный транс. План сновидный, чаще план-картина, не график, и не ориентационный или оперативный план. Сон-кошмар, сон-греза, «сон вещий» – все это разновидности картин (которые рассказчик описывает с мельчайшими подробностями). План, которым не руководствуются, а припоминают, раскрывает глубинный смысл бытия с точки зрения небытия. Сон больше, чем наша способность его припоминать, в нем совершается столько странных действий и событий, что человеческий разум отказывается признать за ними хоть какой-нибудь смысл. Не так у Достоевского: во сне человеческий разум становится свободным. Сон – шифр реального, его еще надо разгадать. Для этого и нужен свободный разум.