Рождественские истории

В тех виденьях были и старые возчики, у ног которых лежали старые слепые Пираты; и новые повозки с молодыми возчиками — а на парусиновых тентах фургонов значится: «Братья Пирибингл»; вот занедужившие возчики: их мягко ведут под руки; вот пристанища отошедших в мир иной покойных возчиков, зеленеющие в церковном дворе. И когда Сверчок показывал все эти картины — он видел их совершенно ясно, хотя глаза смотрели на пламя, — сердце его билось счастливо и радостно: он возносил горячую благодарность гениям своего дома, и слова Груббса и Тэклтона волновали его не больше чемвас.

Однако что это за силуэт молодого мужчины, которого Призрачный Сверчок разместил рядом со скамеечкой Крохи и который во все время видения оставался там, сиротливо застывший, одинокий? Почему он все еще здесь, так близко от нее, стоит, опершись рукой о каминную доску? И почему повторяет: «Замуж! И не за меня?!»

О, Кроха! О, совершившая роковую ошибку Кроха! Нет для такой кривды места в видениях твоего супруга; так почему же злая тень упала на его очаг?

Вторая трель

Калеб Пламмер и его слепая дочь жили одни-одинешеньки — так пишут в сказках. О, как я благодарен книге этих волшебных историй — как и ты, мой читатель, хочу надеяться, — за то, что она расцвечивает этот серый мир, даря утешение и надежду. Так вот, Калеб Пламмер и его слепая дочь жили одни-одинешеньки в треснутой скорлупке ветхого деревянного домика, который, сказать по правде, был не более чем прыщиком на солидном кирпичном носу особняка Груббса и Тэклтона. Усадьба негоцианта считалась местной достопримечательностью, тогда как жилище Калеба Пламмера можно было бы разнести с пары ударов, побросать обломки в телегу, — и они бы все там поместились.

Если бы кто-нибудь оказал жилищу Калеба Пламмера честь заметить следы такого набега, он, безо всякого сомнения, одобрил бы получившийся итог. Ибо домик лепился к домищу Груббса и Тэклтона, как ракушки к корабельному днищу, как улитка к стене, как пучок поганок к большому трухлявому пню.

Однако именно этот домик был завязью, из которой вырос мощный ствол Груббса и Тэклтона: именно под его нелепой крышей предприятие Груббса прежде потихоньку мастерило игрушки для мальчиков и девочек — а те с ними играли, засыпали, — нынче состарившихся и засыпающих вечным сном.

Я сказал, что здесь жили Калеб и его слепая дочь? Мне следовало сказать, что здесь жил только Калеб, — а его бедная слепая дочь обитала совсем в другом месте: в доме, созданном чарами отца; там нет и следов убогости и нищеты, и на его порог никогда не ступала беда. Калеб вовсе не был чародеем, но в том единственном искусстве магии, которое нам еще осталось — в магии преданной, бессмертной любви — Природа даровала ему всесилье, и именно ее милосердным попечением происходили все чудеса.

Слепая девушка жила, не подозревая, что потолок выцвел, стены с осыпавшейся штукатуркой покрыты пятнами плесени, трещины день ото дня становятся все больше; что балки прогнили и просели. Она не подозревала, что все железо проржавело, дерево гниет, а обои отслоились; что весь дом словно усох. Ей никто не сказал, что посуда убога и стара, что в доме давно поселились печаль и уныние; что редкие волосы Калеба становятся белее и белее. Слепая девушка не подозревала, что у них есть хозяин — холодный, требовательный, равнодушный; она не знала, что Тэклтон был… словом, он был самим собой. Она жила в уверенности, что он просто эксцентричный старик, которому нравится над ними подшучивать; что он их добрый Ангел-хранитель, не желающий слышать и слова благодарности.

И все это — благодаря Калебу; все это благодаря ее простому бесхитростному отцу. В их доме за очагом тоже жил сверчок; и, слушая его трели, оставшийся со слепой малышкой на руках несчастный отец додумался — и гений места его воодушевил, — что даже утрата может стать едва ли не благословением и что даже такими малыми силами можно подарить счастье. Ведь все племя сверчков — добрые духи, из них происходят гении домашнего очага; и пусть об этом и не подозревают живущие под кровом люди (а такое часто случается), — в горнем мире нет голоса более нежного и чистого, голоса, дарующего столь искреннюю поддержку, надежду, а порой и добрый совет.

Калеб с дочерью вместе работали в своей мастерской, — которая одновременно служила им и гостиной; странное то было место. Тут стояли домики разной степени готовности и куклы, их будущие обитатели. Куклы для богатых и для бедных — и дома им под стать. Скромные пригородные коттеджи для небогатых кукол; кухни и отдельные комнаты для кукол из бедноты; богатые городские особняки для богачек. Некоторые дома уже обставлены мебелью сообразно доходам их хозяек; другие можно без промедления закончить, едва поступит заказ: на полках ждали своего часа стулья, столы, кушетки, кровати и драпировки.