Русская идея от Николая I до Путина. Книга II. 1917-1990

Нет, автор не утверждает, что все это уже осознано христианским человечеством, порабощенным секулярным гуманизмом. Понадобится большая работа, чтобы освободить его из «плена египетского». Но «такова принципиальная установка христианского сознания». И Борисов полон оптимизма, ибо установка эта непременно «подлежит реализизации в человеческой истории». Ибо «не может народ не стремиться к осуществлению полноты своей личности». Ибо «нация есть один из уровней в иерархии христианского космоса, часть неотменяемого Божьего замысла о мире».

Рискуя профанировать метафизический пафос автора, скажем попросту, что смысл его открытия таков: вопреки общепринятому представлению исторической науки о сравнительно недавнем происхождении наций, существовали они ВСЕГДА, во всяком случае с момента, когда Св. Дух снизошел на апостолов. Или еще проще: человечество квантуется не индивидами, а нациями.

Смертный грех интеллигенции

К трактату Борисова примыкает эссе Ф. Корсакова «Русские судьбы», где разговор переносится с горних высот иерархии космоса на грешную русскую землю. В страстном, темпераментном символическом потоке речи, почти стихотворении в прозе, выясняется несовместимость «Бога Авраама, Исаака и Иакова с Богом философов и ученых». Это, конечно, заимствовано у Паскаля, но представляется Корсакову самоочевидным и триста лет спустя. Ибо «что же дали все мудрствования века Просвещения, кроме Конвента и гильотины» и «за вздором интеллигентского морализма с его гуманистической фразеологией» кроется все та же «антихристова структура», все тот же «черт с рогами и копытами».

Между тем «Бог философов и ученых» принес за эти столетия многим странам, пусть и не России, не одну лишь гильотину, но и ГАРАНТИИ ОТ ПРОИЗВОЛА ВЛАСТИ. А так ли уж это мало, если дало возможность миллионам людей жить по-человечески? И все потому, что не пренебрегли они кантовским императивом «Барете аи<1е!» — имели мужество пользоваться собственным умом. Это, однако, по Корсакову, и есть худшая из ересей. Ибо именно попытка самостоятельно понять Божественный замысел и есть гордыня и, следовательно, смертный грех, от которого должна отречься интеллигенция, чтобы приобщиться к православной Истине. Без такого отречения никогда не сможет она понять, что «православие, только оно одно истинно».

А загадка этой уникальности православия, узнаем мы далее, связана с загадкой русской нации, которая отличается «от всего остального мира, существующего в некой иной — «разомкнутой системе». Что такое «разомкнутая система», нам не объясняется, говорится лишь, что «все бьющие в глаза преимущества той, якобы свободной разомкнутой системы бесконечно уничтожают себя, тогда как здесь все остается с нами». Тут автор, признаюсь, меня потерял.

При моем безнадежном невежестве в вопросах иерархии христианского космоса и «разомкнутых систем», мне ли оспаривать схоластическую риторику молодых друзей Солженицына? Скажу лишь, что будь я на его месте, я бы не взял ее в сборник, которым он так гордился. Но он взял, значит, надо полагать, счел, что свою функцию она худо-бедно выполнила, изоляционизм и «особый путь России» в богословских терминах обосновала. Да и то сказать, ребята старались, рисковали свободой. А если получилось у них не очень внятно и убедительно, на то был в сборнике он, Солженицын, окончательно порвавший отныне с либеральной интеллигенцией и ее губительным экуменизмом, чтобы расставить все точки над г.

«Образованщина»

В отличие от своих молодых друзей, он не ссылался ни на иерархию христианского космоса, ни на «якобы свободные разомкнутые системы». Он не доказывал, он бил. Вложив в этот удар весь свой авторитет и мировую славу, бил по своим. По тем, кто самоотверженно выступал в его защиту, кто шел в тюрьму за чтение его «Письма вождям». По вчерашним диссидентским союзникам, по самиздатским мыслителям, мучительно следовавших завету Канта — в поисках выхода из советского тупика. Бил, не считаясь с тем, что, как горько заметила Юлия Вишневская, «слишком хорошо знал, что любое возражение ему будет расценено в СССР чуть ли не как сотрудничество с КГБ».

Это их, вчерашних союзников, которые прятали его и перепечатывали его рукописи, передавая их «на одну ночь» из рук в руки, распространяли, рискуя репутацией и свободой, обозвал он теперь презрительно «образованщиной» (так назвал Солженицын одну из своих статей в «Из-под глыб»). Это им отказывал он в человеческом достоинстве и в нравственности миросозерцания. А кому же, если не им? Не чиновному же союзписательскому сословию, от которого и не пахло экуменизмом. Не «вождям», с которыми, как мы помним, готов он был к диалогу, поскольку «не чужды они своему происхождению, отцам, дедам, прадедам и родным просторам». Неуралвагонзаводской, наконец, гопоте, с энтузиазмом клеймившей его на митингах как «литературного власовца» и национал-предателя.