Русская идея от Николая I до Путина. Книга IV. 2000-2016

Понимание того, что начался откат революции, пришло уже в марте 2012-го. Первым, кажется, его заметил Илья Яшин: «Мы думали, что будет спринт, оказалось-марафон». И еще тогда этот марафон толковали, как бы покорректнее выразиться, преувеличенно оптимистически, чтоб не сказать двусмысленно. Не поняли, что он всерьез и надолго. Борис Акунин писал: «Меня не пугают грядущие тягости, без которых редко обходится изгнание авторитарного правителя, исчерпавшего свою актуальность. Даже хорошо, что он будет упираться и цепляться за кресло. В процессе борьбы с несостоявшимся пожизненным диктатором сформируется, окрепнет, самоорганизуется гражданское общество. Пускай посопротивляется, это на пользу делу». Возможна ли более жестокая ошибка?

Даже отдаленно не предвидели, что в процессе этого сопротивления гражданское общество будет раздавлено. Не представляли, как легко поведется страна на переход Путина к внешнеполитическим эскападам (во имя «величия России», конечно), к классовой и культурной войне. Не думали, что его Kulturkampf так быстро приведет к архаизации страны. Не думали, хотя исторических примеров было достаточно, начиная с царствований Николая I (после восстания декабристов) и Александра III (после Великой реформы). Еще и потому не думали, что ОТОЖДЕСТВИЛИ Москву и Россию. Одним словом, серьезно не готовились к сопротивлению реакции.

Вот пример, обобщающий все эти «не». Я об оценке Навального, когда «марафон» уже начался: «Сейчас говорят, что протесты ничего не достигли, но они победили путинскую Россию, путинско-медведевскую Россию». Правда, он тут же спохватывается: «Увы, но в том числе и протесты привели к войне на Украине». В двух коротеньких фразах — три грубых ошибки.

1. Если протесты и впрямь «победили путинскую Россию», то как объяснить, что арестованных уже в мае 2012-го протестантов приговаривали к длительным срокам за «организацию массовых беспорядков» и против самого Навального в том же году были возбуждены сразу три уголовных дела, а на дворе гуляла жесточайшая реакция? Короче, как объяснить, что «побежденная» путинская Россия вела себя как победительница? А впереди были еще 85-процентные рейтинги Путина…

2. Не бессмыслицей ли звучит определение «путинско-медведевской» России? Слов нет, правление Медведева было фальстартом. Но без него разве поняло бы общество, что путинская «стабильность» на самом деле — не более чем стагнация? Или что «рокировка» была непристойной сделкой, оскорбительный цинизм которой, собственно, и развязал революцию 2011-го? Другими словами, без расколовшего элиту медведевского правления разве была бы возможна сама эта революция (если, конечно, не свести ее к «протестам»)?

3. Не понял Навальный и того, что война на Украине была вовсе не нечаянным следствием «протестов», а единственным на тот момент способом, посредством которого Путин мог консолидировать свою новую (архаическую) социальную базу после того, как в декабре 2011-го «передовая часть общества» наглядно продемонстрировала свою ненадежность. После того, как он убедился, что только расколов страну и архаизируя ее, только возродив Русскую идею, он может удержать власть.

Но главное, чего не приняли в расчет ни Навальный, ни Акунин, ни Рубинштейн, ни другие мыслители и лидеры оппозиции, не в этом. Главное в том, что изгнать авторитарного правителя, исчерпавшего свою актуальность, без поддержки России столица НЕ МОГЛА. Оппозиция Пятого года ясно это понимала, потому и организовала октябрьскую ВСЕРОССИЙСКУЮ забастовку. И добилась, таким образом, какого-никакого народного представительства. Оппозиция 2011-го исходила из того, что Москва тождественна России, — и закончила свою революцию «взбесившимся принтером». Так в самом ли деле они тождественны? Отчего, в таком случае, Россия, если можно так выразиться, оказалась «на ты» с Русской идеей, а Москва все-таки «на вы»?

Москва-не Россия?

Вопрос не так прост, как может показаться. И поскольку от ответа на него зависит стратегия оппозиции на период, условно говоря, от октября Пятого года до Февраля 1917-го, думаю, он заслуживает подробного обсуждения (на которое попросту не хватило места в девятой и десятой главах). Закавыка здесь в том, что на него есть два ответа — простой и сложный. В провинции (в регионах, как принято теперь говорить) большинство сегодня предпочтет простой: нет, конечно, Москва — не Россия, между ними пропасть. Такая же, как между сословиями.

Собственно, в России так было всегда. Первыми, кто поставил вопрос о ВОССОЕДИНЕНИИ страны, были, если помнит читатель, еще декабристы (см. главу 2 в первой книге, кстати, 14 декабря 2015 года исполнилось 190 лет со дня их восстания — не праздновали, удивительно ли?). Они, естественно, имели в виду освобождение крестьян и их форсированное просвещение, примерно как в первые годы после большевистской революции: мы-не-рабы, рабы-не-мы (впрочем, и овладевших букварем в НОВОЕ крепостное рабство загнали).