Русская идея от Николая I до Путина. Книга IV. 2000-2016

И — случилось! И революции случились, и тотальный разгром побежденных. Только вмешательство заокеанской державы спасло Европу от гегемонии Германской империи. Цена ее попытки, однако, оказалась непомерной, катастрофической. Девять миллионов (!) солдат, моряков и летчиков пали на поле боя, втрое больше оставила по себе война молодых калек. Столько несчастных семей и погубленных надежд! Долгосрочными последствиями войны стали распад четырех империй, две грандиозные революции — большевистская в России и национал-социалистическая в Германии, — сделавшие неизбежной Вторую мировую войну, геноцид армян в Турции и вдобавок еще «испанка», эпидемия смертельного гриппа, унесшая столько жизней, что никто их до сих пор не подсчитал…

Но даже эта поистине величайшая геополитическая катастрофа ничему мир не научила. Он по-прежнему оставался «вестфальским» — без гаранта международной безопасности и без общепризнанной шкалы ценностей. Анархическим, другими словами, он оставался. Таким примерно, возвращения к которому деятельно добивается сегодня путинская дипломатия.

Как жилось России в «вестфальском мире»?

Российская империя неслучайно оказалась первой жертвой мировой войны. Ее падение началось еще в середине XIX века — с момента антипетровской революции Николая I, с рождения (или возрождения?) московитской Русской идеи и знакомого уже нам ее «соловьевского недуга» (см. гл. «История как союзник»), т. е. способности к всенародной погоне-за фантомом. С момента, о котором Чаадаев сказал: «Не хотят больше в Европу, хотят обратно в пустыню». Не удивительно, что оказалась с этого момента Россия легкой мишенью для манипуляторов, как отечественных, так и зарубежных (Ленин со своим фантомом коммунизма так же искусно использовал «соловьевский недуг», как Бисмарк-фантом панславизма). Даром ли, что именно с этого момента не только неизменно терпела Россия поражения в серьезных войнах (в Крымской, Японской, мировой), но и единственная ее победа (в Балканской войне 1877-78) оказалась по существу неотличимой от поражения? Проще, впрочем, показать, как это было.

Русско-турецкая война началась в апреле 1877 года. Ей предшествовали международные переговоры, секретные встречи, обмен нотами. Дело было серьезное, все-таки России предстояло «нарушить баланс». Судя по всему, «нарушать» его она не хотела. Во всяком случае, царь (Александр II) был категорически против войны, правительство тоже. Министр финансов бил тревогу, что война может привести страну к государственному банкротству (к дефолту, чтоб было понятнее). Военный министр заявил, что армия к войне не готова. Канцлер Горчаков предупреждал, что война чревата еще одной Крымской трагедией. И все-таки она началась. Как это объяснить?

Единственным безоговорочным сторонником войны наверху был наследник престола (будущий Александр III), вокруг которого и кучковалась «партия войны», паладины тогдашней Русской идеи, панслависты. Соображений было несколько. Во-первых, кружил им голову тогдашний их фантом — Царьград со Св. Софией. Во-вторых, турки устроили тогда очередную резню восставших славян (на этот раз в Болгарии) и следовало раз и навсегда положить конец их бесчинствам, спасать «славянский мир» (в их сознании играл он ту же роль, что «русский мир» сегодня). В-третьих, пришло, по их мнению, время реванша за позор Крыма. В четвертых, наконец, маленькая победоносная патриотическая война погасила бы, они надеялись, волнения молодежи, грозившие вылиться во всероссийский террор.

Главным был, конечно, фантом. На этом, несмотря на разногласия, сошлись все тогдашние гранды Русской идеи. «Молюсь, чтоб Господь позволил мне дожить до присоединения Царьграда, — писал Константин Леонтьев, — все остальное приложится». Достоевский, хотя и терпеть не мог Леонтьева, тем не менее, вторил: «Константинополь должен быть НАШ, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки». Оставалась малость: убедить в этом царя, которому фантом был до лампочки. Действовать можно было только через наследника.

И тот не сидел сложа руки. Но странное дело, его доверенное лицо, принц Александр Гессенский, брат императрицы, сновал, как челнок, только в одном направлении: из Аничкова дворца (резиденции наследника) в рейхсканцелярию новоиспеченной Германской империи к Бисмарку и обратно. Явно советовались. Что посоветовал Бисмарк, можно судить по результатам. В Москве создан был Славянский благотворительный комитет, развернувший грандиозную патриотическую кампанию. По всей стране в церквях собирали деньги на «общеславянское дело». При комитете было вербовочное бюро для набора добровольцев в сербскую армию. Страна кипела: наших бьют! Прокламации комитета, обличавшие «азиатскую орду, сидящую на развалинах древнего православного царства», затмевали народовольческие. Турция именовалась в них «чудовищным злом, которое существует лишь благодаря Западной Европе».