Русская нация. Национализм и его враги

Существовал и еще один русский комплекс по отношению к полякам, который также ослаблял необходимую в борьбе уверенность в себе: ощущение неправоты России, лишившей поляков государственности и насильно удерживавшей их в своем составе. «Мы не можем допустить отторжения русского края, случайно присоединенного к Польше и впоследствии возвращенного России, каким бы путем ни совершилось это возвращение. Но столь же мало имеем мы право держать под своим гнетом чисто польский край и лишать отечества братское нам население. <…> Отнять у людей самое дорогое, что есть на свете, – отечество всегда составляет преступление против высших нравственных требований…» (Б.Н. Чичерин)[495]. Это противоречило исповедуемому русскими националистами «принципу народности», согласно которому всякий народ, достигший известной степени цивилизованности, имеет право на политическую независимость. Такая позиция роняла престиж России в «славянском деле», компрометируя ее образ бескорыстного радетеля за судьбы угнетенных славянских народов. «…Польша ставит Россию в постоянное внутреннее противоречие с самой собой и тем отнимает у нее свободу действия, – сокрушался А.Ф. Гильфердинг. – <…> русский народ, по своему характеру, не есть народ, склонный к угнетению чужих племен, и в славянской России другие, неславянские народности, вошедшие в состав нашего государства, не поставлены в худшее положение, нежели русские, а иногда пользуются лучшим положением. <…> а между тем единственная славянская народность, которую славянская Россия присоединила к своему государству, играет в нем роль жертвы, взывает на всю Европу о своем угнетении, приглашает все неславянские народы освободить ее от русской власти! <…> вместо того, чтобы быть “носителями правды и бескровного суда”, мы видим, что нас считают палачами <…>. Мы порываемся верить, что прямое, священное призвание России есть покровительство славянским народам, заступничество за них перед Европой, содействие их освобождению. И опять мы должны оглянуться на Польшу, или если бы мы хотели забыть про нее, нам укажут на нее наши недруги и напомнят с укоризною: “врачу, исцелися сам”. Мы тяготимся преданиями “священного союза”, мы рвемся на простор иной политической системы, мы видим себе природную точку опоры и надежных союзников в живых силах воскресающих или развивающихся народностей. И опять-таки мы спотыкаемся о Польшу; опять-таки должны сворачивать к старым преданиям “священного союза”, отступаемся от принципа народностей, опасаясь его применения к Польше. Везде, на всех путях, Польша заставляет Россию противоречить самой себе, своему призванию, своим политическим преданиям и надеждам»[496].

Ну и, наконец, поляки – славяне, какие-никакие, а братья. Поэтому даже праведная ненависть к ним не могла не иметь неких благопристойных пределов. Ф.И. Тютчев заканчивает стихотворение, посвященное подавлению мятежа 1830–1831 гг., призывом к русско-польскому братству:

Ты ж, братскою стрелой пронзенный,Судеб свершая приговор,Ты пал, орел одноплеменный,На очистительный костер!Верь слову русского народа:Твой пепл мы свято сбережем,И наша общая свобода,Как феникс, зародится в нем.

Схожий настрой и в написанном по аналогичному поводу стихотворении А.С. Хомякова «Ода»:

Да будут прокляты сраженья,Одноплеменников раздорИ перешедший в поколеньяВражды бессмысленный позор…

Очень характерны постоянные оговорки ведущих русских националистических публицистов: «мы не питаем ни малейшей ненависти к полякам»[497]; «мы совершенно свободны от чувства ненависти к полякам»[498], «прошу прощения у поляков, которых все-таки люблю от души»[499], «к полякам у меня никогда не было ни малейшей ненависти»[500] и т. д. Даже в разгар мятежа 1863 г. тональность их печатных выступлений удивляет относительной сдержанностью, отсутствием антипольской истерии. Последнюю, правда, в избытке извергали печатные издания ЗК (в особенности «Вестник Западной России»), но это естественно, они находились, что называется, «на линии огня». Яростная полонофобия была присуща публицистике ведущего автора суворинского «Нового времени» в начале XX в. М.О. Меньшикова[501], но любопытно, что хозяин газеты этого настроения не разделял: с его одобрения в 1896 г. в ней печатались «примирительные» корреспонденции из Польши А.В. Амфитеатрова[502], да и сам А.С. Суворин в своих «Маленьких письмах» нередко допускал «примирительные» интонации[503]. Либеральному национализму П.Б. Струве полонофобия и вовсе была чужда.