Русская революция глазами современников. Мемуары победителей и побежденных. 1905-1918

Мы посмеялись над наивным анахронизмом в тексте последнего манифеста, но не уделили ни малейшего внимания самому факту отречения. Для всех нас было очевидно: этот факт ныне, 3 марта, не вносит решительно ничего нового в общую конъюнктуру. Революция идет своим ходом, и новая комбинация сил складывается вне всякой зависимости от воли и образа действий каких-либо Романовых. Никаких Романовых 3 марта сего года нет, как уже не было их ни вчера, 2-го, ни даже позавчера, 1-го, как их не будет никогда впредь. Низложение Николая само собой разумелось до такой степени, что в эти дни никто из нас не заботился о практическом и формальном осуществлении этого акта. Никакие усилия, никакая дипломатия, никакие козни правого крыла тут ничего не могли изменить ни на йоту. Тут было все ясно с манифестом, так же как и без него.

Маленькую неясность, недоговоренность советская демократия сознательно допустила в общем вопросе о республике. Мы не ставили ребром этого вопроса ни в требованиях, обращенных к правительству, ни даже в агитации среди масс. Причины и цели этого были изложены мною в первой книге. Но и то такая позиция Исполнительного комитета была возможна и допустима лишь потому, что республика была обеспечена: она была в наших руках. В этом также ни у кого не было сомнений, и это позволило нам допустить роскошь умолчания в дипломатических целях.

Акт об отречении, полученный в Исполнительном комитете, не стал ни предметом серьезного внимания, ни тем более предметом официального обсуждения. Это был никчемный клочок бумаги, имевший для нас разве беллетристический, но никак не политический интерес.

Другое дело — в кулуарах и всех прочих помещениях Таврического дворца, по-прежнему переполненных разношерстной толпою. Там яростно бросались на этот клок бумаги и вырывали его друг у друга. То же, говорят, происходило и в городе. Обывательская масса видела в этом документе важное событие даже на фоне всего происшедшего в эти дни. В нем видели существенный этап, быть может, перелом в развитии революции. А были и такие странные люди, группы, круги, может быть, слои, которые только тут разглядели революцию, только тут увидели непоправимую гибель старого привычного уклада и только тут связали происходящие беспорядки с какими-то радикальными переменами.

Да, обыватель глуп, говаривал хитроумный Милюков, для которого ныне этот акт отречения, эта ликвидация царя Николая были не только самоочевидной необходимостью, но и последним средством избежать этих «радикальных перемен».

Глава 4. Интерлюдия: март — ноябрь 1917 года

После отречения царская семья оказалась как бы в ссылке в Царском Селе за пределами Петрограда. Княгиня Палей, непреклонный критик сэра Джорджа Бьюкенена, описывает, как императрице сообщили новость об отречении царя:

«В тот же самый день, 16 марта, великий князь (муж княгини Палей) явился в 11 часов, чтобы повидаться с императрицей. Трудно поверить, но бедная женщина даже еще не знала об отречении своего мужа. Никто из ее окружения не набрался смелости нанести ей такой удар. Ее пятеро детей были больны. Двое старших и самая младшая только оправлялись после кори, а великой княжне Марии (третьей дочери) и наследнику все еще было очень плохо. Великий князь вошел бесшумно и поцеловал ей руку. Он был не в силах найти слова. Императрица в простом облачении медсестры поразила его спокойствием и серьезностью взгляда.

— Дорогая Аликс, — наконец сказал великий князь. — В эти трудные минуты я хотел бы быть рядом с вами…

Императрица посмотрела ему в глаза.

— Ники? — спросила она.

— С Ники все в порядке, — торопливо добавил великий князь. — Но крепитесь, будьте столь же мужественны, как и он. Сегодня, 16 марта, в час утра, он подписал отречение от престола — за себя и за Алексея.

Вздрогнув, императрица опустила голову, словно молилась. И затем, собравшись, сказала:

— Если Ники это сделал, значит, он был должен так поступить. Я верю в милость Господа. Бог нас не оставит.

Но при этих словах крупные слезы потекли по ее щекам.

— Я больше не императрица, — с грустной улыбкой сказала она. — Но я остаюсь сестрой милосердия. Поскольку император теперь Миша (великий князь Михаил), я буду заботиться о своих детях, о своей больнице, мы уедем в Крым…

Великий князь оставался с ней около полутора часов. Она хотела узнать все подробности того, что происходит в Думе. Имея в виду великого князя, который явился в нее два дня назад, она сказала по-английски:

— И он… какой ужас…

Когда великий князь расстался с ней, нервы у него были на пределе; я приложила все силы, чтобы успокоить его и вселить мужество».

18 марта генерал Корнилов вызвал в штаб-квартиру Петроградского военного округа некоего полковника Кобылинского.