Русский ад. Книга первая

– Будешь бузить – наденем наручники, – предупредили Хабибулу Самолет приближался к Кабулу.

Утром, с похмелья, Руцкой поинтересовался, как он там, Хабибула, коньки со страха не отбросил? Начальник охраны доложил, что Хабибулу в Кабуле сдали в Красный Крест, а как он там и жив ли – никто не знает, недосуг было узнать…

25

Да, это так: чудо Божие потому и чудо, что его нельзя, невозможно объяснить. Но как же все-таки внимателен Господь к каждому из нас, сколько у Него сил и терпения, ведь люди так не похожи друг на друга, совсем не похожи.

Пожалуй, только здесь, на Псковщине, сохранилось старчество: драгоценное сокровище Русской Православной Церкви.

Люди, старцы, как наше прикосновение к Богу. Каждого из них. Они, эти монахи, живут только прошлым, но какое оно, их прошлое! Какая в них сила! Сотаинники… – слово волшебное, редкое; старцы – не обязательно старики; у них – особое служение и свой… особенный, родниковый русский язык.

– Все толкуют, что отец Симеон был чудотворец… – удивлялся архимандрит Серафим. – А я сколько жил рядом с ним и ничего не замечал… – просто хороший монах!..

К разговорам о своей прозорливости сами старцы относились скептически.

Отец Тихон застал последних, совсем-совсем последних, но умудрил Господь: застал.

Самый мощный, конечно, это Иоанн, митрополит Псковский и Прохоровский, старец в архиерейском сане.

Не жизнь – аскеза. Во всем. Всегда. Он был строг и редко улыбался: если Бог с тобой, ты всегда будешь счастлив!

Тридцать лет кряду митрополит Иоанн не был в Москве – ни на Соборе, ни на Синоде. Если все главные вопросы Церкви вполне можно решить и без его участия, зачем же тогда тратить время на дорогу?

Дорога всегда трата времени…

Митрополит Иоанн был искренне почитаемым. Его все уважали, даже местная госбезопасность уважала и (удивительное дело!) никогда не приставала к митрополиту с просьбами о сотрудничестве. Иоанн терпеть не мог иностранцев, особенно иноверцев, никогда с ними не встречался, за границей не бывал, Боже упаси, ибо в странах, где иная вера, нет Бога, он был в этом убежден, молиться там некому, а без Бога, без каждодневного общения с Ним, он не мог жить.

Грех всегда уходит оттуда, где есть благодать: местную «гебуху» волновали исключительно иностранцы.

Отец Тихон встал, хотел было натянуть подрясник и вдруг снова упал на кровать.

Тяжело… Не так давно он прочитал (и даже выписал) слова, совершенно его поразившие:

«И враги человеку – домашние его…»

Так сказал Иисус.

Враги человека – близкие его…

Зачем же жить тогда, если это так?

Мама, известный московский врач, умоляла:

– Роди ребеночка! И вали, сын, куда хочешь, – в джунгли, в монастырь, да хоть… в Тирану к коммунистам…

Мама не шутила: когда он сказал, что уходит в монастырь, мать и сама была как с креста снятая…

После отчаяния всегда наступает покой, а от надежды люди сходят сума!..

Государству сейчас все, все нужно: нефть, газ, рыба, лес…

Все, кроме людей. На первом плане – сырье. Люди – на втором, они тоже сырье, но другого свойства, их же нельзя, как рабов в Древнем Риме, продавать на рынках! А жаль; многие «новые русские» быстро поднялись бы на этом бизнесе…

Георгий Шевкунов, будущий отец Тихон, ушел в монастырь, когда в подъезде их дома в Москве, на Тверском бульваре, появилось объявление, набранное типографским шрифтом: «Уважаемые москвичи! Нельзя гадить в лифте и плевать на кнопки!»

Есть же последняя капля…

Именно так: последняя.

Иностранцы в толк не возьмут, символы России: Царь-пушка, никогда не стрелявшая, и Царь-колокол, никогда не звонивший. Так они же сделаны как чудо, как большие детские игрушки: страна, которая начинается со сказки!

И псковские старцы – они тоже будто из сказки. Архимандрит Серафим прожил здесь, в Псково-Печерском монастыре, почти шестьдесят лет и никогда, ни разу не покидал его стены. «Я даже помыслом боялся выйти из обители!» – делился он с послушниками.

Правда, в 44-м, в войну, бойцы Советской армии, вдрабадан пьяные, вывели отца Серафима в лес, чтобы расстрелять. Родом он был из остзейских баронов, закончил в Тарту университет, стал математиком, защитил кандидатскую, потом, почти сразу, докторскую… Узнав, что отец Серафим – немец, воины-освободители тут же решили наказать его по всей строгости военного времени.

Великое дело: одним немцем на земле будет меньше!

Монастырскую брагу солдаты хлебали прямо из фляжек.

На опушке рощи, прямо у нижних ворот монастыря, сержант с грязной медалью на груди вдруг свалился под куст.

– Сидорыч, – хрипел он, глядя на своего товарища, – пристрели попа… Я-то идти-ть уж не могу…

Сидорыч резко толкнул отца Серафима в спину, нащупал автомат, но в этот момент сам потерял равновесие, неловко пальнул куда-то в воздух, упал на землю и тут же уснул.

Отец Серафим не верил своим глазам: его убийцы спят. А главное, храп-то какой! Он задумчиво присел на пенек. Решил дождаться, пока «солдаты свободы» проснутся. Отец Серафим очень боялся их подвести. Их ведь накажут, наверное, если они его не расстреляют!