Русский ад. Книга вторая

— Не оглох, по-моему! А за хозяйство… что? Отвечает только Президент? Съезд в своем уме? Но они же призывают! Вот почему надо не противодействовать сейчас, а категорически отстаивать! И не допустить того, на что они намекают! У нас еще есть шанс сохранить свое лицо. Потом будем сохранять другие части тела…

Шумейко нагнулся к Шохину:

— Как думаешь, — кивнул он на Ельцина, — какое у него настроение?

— Как у больного кота… — усмехнулся Шохин.

Он бы и еще что-то сказал, но Черномырдин строго на них посмотрел и приложил палец к губам.

— В зал надо… — уверенно повторил Черномырдин. — Или такие злополучные, как Тулеев, там будут только размножаться!..

Его поддержал Шумейко:

— В зал, Борис Николаевич! Вырывать инициативу и идти напролом!

Вскочил Грачев:

— Я согласен с выступающим!

— Да сядь уже… — цыкнул на него Баранников.

— А вы, Чубайс, значит… в стороне? — сощурился Ельцин. — И на критику… ответить нечего?

— Борис Николаевич! — Чубайс встал. — Я прошу дать мне возможность выступить завтра на съезде.

— А шта вы… скажете? — насторожился Ельцин.

Он медленно вернулся к столу и сел на место председателя.

— Наш парламент — учреждение молодое, — начал Чубайс. — Следовательно, грешит самолюбованием…

— И шта?..

— У меня написана речь, Борис Николаевич. Консолидированная позиция правительства должна быть предельно резкой.

— Я поддерживаю! — вскочил Грачев.

— Президент не сомневается в вашей позиции, Павел Сергеевич, — улыбнулся Ельцин и кивнул ему на стул.

С победным видом Грачев опустился обратно в кресло и нагнулся к Баранникову:

— Надо же что-то сказать, раз пригласили…

— Здесь не твоя война, идиот! — усмехнулся Баранников. — Другие пусть… шары катают…

— У меня такое переменчивое настроение, знаешь… — зашептал Грачев. — То радуюсь жизни, а то вдруг завалить кого-нибудь хочется…

Баранников удивился:

— А в чем вопрос? Завали и — радуйся жизни!

Похоже, что такая простая мысль Грачеву в голову просто не приходила.

— Если съезд, — продолжал Чубайс, — не живет жизнью России, значит России этот съезд просто не нужен. Я хочу напомнить, что внезапное появление в 1916-м конституционных свобод, дарованных императором, привело к революции. Самое главное — это банковский кризис, господа. Тот же 1916-й! Возвращаясь с первого думского заседания, граф Фредерике записал в дневнике, что депутаты напоминают ему шайку бандитов, выбирающих момент, чтобы перерезать горло министрам правительства. И сейчас — многое повторяется! Грандиозный курс на смену политического и экономического режимов, — а Борис Николаевич именно так, мы помним, сформулировал цель нашей работы, — нельзя оценивать сейчас простым количеством строек под нашими окнами.

Полторанин поднял голову:

— Падение экономики, Толя, в два раза, — напомнил он. — Если человек потерял половину крови, он выживет?

— Человек — нет, рынок — да, Михаил Никифорович. Рынок никогда не умрет.

— Даже… в раю? — уточник Полторанин.

— Рай, Михаил Никифорович, живет без денег, ибо зачем же душам… бессмертным… деньги? А вот людям они нужны. Людям как без денег? Мы, питерцы, знаем, что даже в блокаду в городе не закрывались колхозные рынки. Так что черт с ними, со стройками, уважаемый Виктор Степанович! Пусть пока их вообще не будет! Главное… — Чубайс эффектно, демонстративно развернулся к Черномырдину, — чтобы в России никогда больше не было октябрьских переворотов. А стройки мы наверстаем: такие домины отгрохаем — страну никто не узнает! Скинем на Запад побольше нефти, и — пожалуйста, вот они, новые краны и новые бетономешалки! Главное, уважаемый Виктор Степанович, заслуженный наш… советский министр… чтобы не было на улицах крови! Разве нужна нам кровь…

— …а ты что меня трогаешь?! — не понял Черномырдин. — Я не из тех, кого можно руками! Все орут, что недовольны приватизацией… Я, может, тоже недоволен, но я же не ору! И хватит пугать нас революцией! Если б на троне сидел царь Иван Грозный, а не Николай, никакой революции вообще не было…

— …ну да, — подхватил Чубайс. — А был бы Иосиф Виссарионович, не было бы сейчас Бориса Николаевича…

Черномырдин побагровел.

— Я ничего такого не говорил, — громыхнул он. — И ты мне не приписывай! Здесь все слышали, что я не говорил!

— Остроумно, Виктор Степанович… — засмеялся Ельцин.

— В 17-м, — продолжал Чубайс, — когда придворные генералы, устав от Распутина, Вырубовой и всеобщего идиотизма, подловили государя на станции Дно и добились от него отречения… все как-то сразу расслабились… И вдруг — оп-па: Ленин. Откуда? Из Швейцарии? Или — в действительности — из самых глубин России, из каких-то… совершенно невиданных ее глубин?..

Ленин говорил то, чего ждали люди, — вот и весь секрет его политического успеха, хотя Керенский не сомневался: Ленин и его соратники — пришли на два-три месяца, не больше. Они отпишут — через какой-нибудь Брестский мир — Украину кайзеру, своему покровителю, измажутся в позоре, Россия очнется, он, Керенский, вернется во власть и, как истинный патриот России, за неделю разобьет весь этот чертов гегемон…