Русский ад. Книга вторая

Трезвая, Катюха всегда играла с Фроськой. Они шалили, прятались друг от друга по углам, весело разбрасывая опилки. Однажды Катюха решила даже ей лапки помыть, но с водой плохо, пришлось снег растопить.

Люди! Точно люди! Люди идут.

Зачем? А?.. Зачем они здесь?..

Где же, черт возьми, жить крысам, если вокруг — люди?

Голоса приближались, были все громче и громче, где-то совсем рядом, тут… за стенкой…

— Здеся, здеся, Эдуард Палыч, черномордики сидят, — говорила женщина. — Другой-то, Палыч, дырочки нету, это-то я те профессионально заявляю, как ответственный человек.

Ольга Кирилловна! Мать всех подъездов русских! Королева мусора и пыли., собственной персоной, участкового привела!

— Я ведь, Палыч, напраслину ни за что не возведу, ты меня знаешь! Понимаю, блин, какой личности докладываю. Тута… тута их помоечка организована, здесь они, суки, пирують…

Голос приторный, как мыта в чае.

— Я те че? — отвечал Эдуард Палыч, — я те на спине туда поползу? Мне че, больше делать сейчас нечего?..

Капитан милиции! Фроська подползла к щелке в цементной стене и видела сейчас их обоих хорошо. И как только в милицию людей с таким брюхом берут? Может, правда, там сейчас работать некому?

…Капитан Эдуард Павлович Окаемов состоял в участковых недавно: прежде он работал в околотке, с бумагами (каждая бумага в их отделе — это не бумага, это чистое золото), но не сошелся с начальником характером, вот и отправили Окаемова «улицы подметать».

— Так где отбросы-то? — спрашивал Окаемов.

— А прям за стеной, Палыч! Тута, тута эти баклажаны кроются… Может, Палыч, мы их газком шуганем?..

Ольга Кирилловна преданно заглядывала ему в глаза.

— Каким иш-шо г-газком?.. — не понял Окаемов. — Совсем сдурела, мать? Тебе случайно мыши башку не отгрызли, а?

— Так вонюченьким, Палыч, вонюченьким! — не отставала Ольга Кирилловна. — Ш-шоб, значит, сами от-тель повылетали. Как мухи!

Она нервно теребила варежки.

— Злая ты, — усмехнулся Окаемов. — Очень злая. Как известная сука и большевичка Розалия Землячка. Дай ей волю, она бы весь народ перебила. Что ни человек, то враг. И у этого быдла была власть!

— Да уж какая я есть… — развела руками Ольга Кирилловна. — Нынче время такой — каждый только до себя. А че ж погань разную жалеть? От погани обчественный покой в замутнении, а народ у нас в доме со связями, люди с-ча быстро растут, сам знаешь…

— Да уж… — Окаемов тщательно обстукивал каждый кирпич, — времечко нагрянуло… веселое…

— Вот я и предлагаю: баллончик им в дырочку!

— Ч-че?

— Иприт.

— Какой иприт? Что несешь, дура! Ты соображаешь, что есть иприт?

— Газ веселенький.

— Да уж… веселее некуда…

Фроське показалось, что она видит смерть. Так уже было однажды — там, во дворе, когда Катюха залепила в нее булыжником.

— От иприта, между прочим, глазищи с кулак делаются, как у Зойки Федоровой, когда ее повалили.

— Это кто такая? — насторожилась Ольга Кирилловна.

— Артистка.

— А, артистка…

Ольга Кирилловна не любила артистов, потому как жила с ними в одном доме. Все они как индюшки, а человека труда презирают!

— Широкая такая, с задом, — обрисовал Окаемов портрет Зои Федоровой. — Зад у нее был как поднос. Вспомнила? «Свадьба в Малиновке»…

— Это там, где какой-то черт морду блинами вытирал? С салфетками перепутал? И официанта ругал…

— Какой черт?

— …салфетки, говорит, у вас жирные. Алкаш.

— Не, это ты попуталась, там блинов не было… А Зойке по куполу так залепили — глазищи сразу на стол полетели: один в чашечку с кофеем упал, другой растекся по столу лужицей… Прикинь, удар был, да? Это уже не убийство, Оленька, это зверство.

— Господи, неужто ж правда?..

— Не повезло бабе, — согласился Окаемов. — Глаз нет, вместо глаз дыры, а башка — цела-целехонька, ни одной царапины! Не мокруха, короче, а высшая математика. Обнулили бабу самым выдающимся образом… — заключил Окаемов. — Я такой удар всегда в пример привожу.

…Окаемов терпеть не могу стукачей, звонивших ему в любое время суток, даже ночью (с появлением демократии заявлялось, что и чекисты, и милиция отказываются от услуг сексотов, но если сексотов нет, значит, работать надо самим, а работать в милиции некому, особенно в убойном отделе, поэтому сексотов сейчас стало намного больше, «стучат» они «в охотку», буквально за копейки).

— И кто ее так, Палыч? — приставала Ольга Кирилловна. Она обожала подобные истории.

— Убийство по найму.

— Наши, выходит…

— А?

— Наши, Палыч, все могут. Если захотят!

— Не, Оленька… На Лубяночке от Зойки тут же все открестились! Не мы, мол, не наша кафедра…

— А чья?

— Одному Богу известно, — вдохнул Окаемов. — Неустановленное лицо. Неустановленным предметом. Наш начальник за Зойку всех отшкурил тогда до блеска. Скальп участкового сполз ему прямо на морду. А что толку, скажи! Никого не нашли.

Ольга Кирилловна слушала очень внимательно.

— Нарисовалась Светочка Щелокова, — продолжал Окаемов, — мгновенно! Красавец полковник от нее прискакал. Продвинутый, лет тридцать пять, не больше, а уже на «Волге». Все иконы лично у Зойки со стен снимал. И картины. Много картин. Море черное и камни… говорили, Айвазовский.

— Завсегда так, — кивнула Ольга Кирилловна.