Русский ад. Книга вторая

— Ты не прав, Саша…

Он сидел, погруженный в себя, и говорил с трудом, очень спокойно, но твердо.

— Копелев, Лакшин, Войнович, ясно же выбрана линия: опорочить имя. В Древнем Риме был когда-то такой обряд: изъятие имени.

— Нобелевские имена не умирают.

— Еще как! Десятки примеров. Кто знает, что Чазов — нобелевский лауреат? Кто читает Шолохова? А главное, зачем?

Наташа не ответила.

— Поехали, наверное… Когда едешь, веселее как-то… — предложил он.

…«Шевроле» завелся только с третьего раза. Совсем старенький, продать бы его поскорее…

И опять они всю дорогу молчали: Александр Исаевич был какой-то потерянный, не в своем контуре. — Левка, Левка… пишет грубо, с патетикой; правдивость, видите ли, у Александра Исаевича дает трещины и обваливается… И все это только потому — Копелев не сомневается, что Александр Исаевич провозгласил себя «единственным носителем единственной истины».

Интересно: если бы Солженицын жил где-нибудь далеко от Москвы и там, в его укрывище, родились бы «Один день…», «Матренин двор», «Раковый корпус», «В круге первом» и, наконец, «Архипелаг»… — послушайте, если бы он сразу, в один день предъявил бы человечеству все свои книги, его бы тут же назвали святым!

Если происходит Обретение, если он, бывший солдат и бывший узник, вдруг получает — для чего-то — еще одну жизнь и в ней, в этой жизни, из ее духа, из ее подвига (вся жизнь как подвиг) рождаются, одна за другой, его великие книги… почему тогда свои, прежде всего свои, сегодня ведут себя так, будто он, Солженицын, всем им чем-то обязан?

Вот только где они, наконец, те его читатели, его знакомые и незнакомые друзья, кому он «невидимым струением» посылал — все эти годы — свои книги? Почему Копелеву, Войновичу всем если кто и возражает сейчас, так только Юра Кублановский, но у Кублановского — мягкое перо, он поэт, а ведь в лицо-то Александру Исаевичу несется настоящая агрессия…

Описывая в «Красном колесе» Надежду Крупскую, он заикнулся было, что Ленину жилось с Крупской скучно и поэтому —; тяжело.

Копелев почему-то решил, что «цюрихский» Ленин — это автопортрет самого Александра Исаевича, а Крупская «списана» с Натальи Дмитриевны: «Жить с Надей — наилучший вариант, и он его правильно нашел когда-то… Мало сказать, единомышленница. Надя и по третьестепенному поводу не думала, не чувствовала никогда иначе, чем он. Она знала, как весь мир теребит, треплет, раздражает нервы Ильича, и сама не только не раздражала, но смягчала, берегла, принимала на себя. На всякий его излом и вспышку она оказывалась той же по излому, но — встречной формы, но — мягко… Жизнь с ней не требует перетраты нервов…»

И опять они стояли на какой-то опушке.

«Людям — тын да помеха, а нам смех да потеха!» И он, Солженицын, уже не писатель, оказывается, а пропагандист и иллюстратор! Все, все идет в ход, любая чушь: и забор в Пяти Ручьях — шесть метров с видеокамерами, и погубил он, Солженицын, свой талант точно так же, как Шолохов когда-то погубил себя грязным крестьянским «первачом»!

Асфальтовые дороги через полуголый лес — вот как к этому привыкнуть?

Наташа вышла из машины и потянула его за собой.

— Я сейчас, сейчас… — пообещал Александр Исаевич.

Он обернулся. Школьная тетрадка в линейку по-прежнему лежала на заднем сиденье автомобиля; он с ней не расставался в последние месяцы.

«Конспект, — написано на обложке. — Др. слав. История».

Какой почерк, а? Мелкий-мелкий, буковки как семечки.

«Тихий Дон». Главный вопрос: чего стоит человеку революция?

Солженицын. Главный (и без ответа) вопрос его нынешней жизни: чего стоит человеку эмиграция?

Вся русская история — в этой тетрадке:

— культурные народы Римской империи и Близкого Востока (слово «близкий» Александр Исаевич дважды подчеркнул) считали славян разбойниками и дикарями; такими они и были (Vl-УШ);

— жизнь у славян не дружная, племена жест, нападают др. на друга. Грабеж (по занятиям) на пер. месте, за ним — торговля и землед;

— предм. вывоза (продажи) у ел.: меха, мед, воск. Но осн. источник дохода — рабы. Славяне постоянно продают друг друга в рабство. Сильные с удовольст. торгуют слабы ми, полубольными; все араб, и европ. рынки «забиты» рабами-славянами. Между славянами постоянная внутренняя война. Слово «раб» (в английском — «slave», у французов — «esclave») от слова «славянин» (подчеркнуто дважды). В Средневековье словечко «дулос» («раб») вытеснено словом «склавос» — так др. греки именуют славян.

«Slave», «esclave» — вся планета знает (говорит), что славяне — это рабы. Теперь вопрос: рабы Древнего Рима — это тоже славяне?..

Даже монголы, азиаты с рысьими глазами, не торговали др. другом и своей ближ. родней.

Разве предки немц., белы, могли выжить в пещ. Колизея, где пр. доб. свинец? — А светлокудрые, ничего… — выж.!

Кстати, о светлокудрых. Когда Владимир Васильев в Большом театре танцует «Спартак», он… кто? Кого он танцует? Итальянца, что ли?