Русский диверсант абвера. Суперагент Скорцени против СМЕРШа

Следовательно, ему оставалось только одно — мстить и еще раз мстить! А время для этого пришло вместе с появлением немцев. Между прочим, евреев — всех этих Троцких-Бронштейнов, Лазарей Кагановичей и других — Гнатюк считал чуть ли не главными организаторами революции 17-го года, поэтому вписывал иноверцев в свои списки для гестапо твердой и недрогнувшей рукой — вот вам, получайте, жиды-комиссары! Гестапо на первый раз весьма скромно (по мнению Игната Спиридоновича) оценило в рейхсмарках его вклад в борьбу с большевизмом. Тем не менее он стал негласным осведомителем и гестаповским провокатором, исправно получая от немцев свои «тридцать сребреников». В Пскове, в отделе «Русланд-норд», часто бывал начальник Восточного отдела Главного управления имперской безопасности оберштурмбаннфюрер СС Генрих Грейфе, который курировал подразделения «Цеппелина» на оккупированной территории СССР. Он помогал шефу «Русланд-норд» Краусу в отборе особо перспективных кандидатов из военнопленных, а также местных жителей (в особенности из предателей и гитлеровских пособников) для дальнейшего обучения на специальных курсах — с целью их засылки в советский тыл в качестве агентов-разведчиков. Именно Грейфе, просматривая списки негласных осведомителей гестапо, обратил внимание на скромную персону Гнатюка, с которым вскоре встретился и подробно побеседовал. Итогом этой беседы стало зачисление Игната Спиридоновича на специальные курсы «Цеппелин», где он прошел полугодовую подготовку по разведывательно-диверсионному делу. Конечно, сам Гнатюк, человек сугубо гражданский и достаточно трусоватый, никоим образом не стремился стать агентом-разведчиком и тем более попасть на советскую территорию. Наоборот, он попытался, притворившись полным недоумком, любыми способами и под любыми предлогами отказаться от всех «лестных» для него предложений оберштурмбаннфюрера Грейфе. Но не тут-то было! Немец прекрасно видел, с кем имеет дело, и Гнатюку дали понять, что выбора у него нет: он всего лишь маленький винтик, солдат на службе Великой Германии, и обязан служить на том участке фронта, где он нужнее Третьему рейху! Гнатюк прекрасно понимал, что повязан по рукам и ногам своим кровавым сотрудничеством с гестапо и прощения от Советской власти ему уже не будет: увяз коготок — пропала вся птичка! Понимали это и немцы, поэтому такие люди, как Игнат Спиридонович, были идеальными кандидатами для работы в советском тылу: они не предадут, не побегут с повинной в НКВД или «Смерш».

Незадолго до отступления немцев из Смоленска, в августе сорок третьего, сюда был внедрен Гнатюк — уже под именем и с документами Спиридонова Михаила Петровича, — в помощь ему был придан второй агент, радист с рацией. Именно к этому человеку, неприметному и скромному «дяде Мише» с улицы Деповской, как раз и направлялся Яковлев, он же агент Крот…

…Яковлев, в теперешнем обличье старший лейтенант Красной Армии Лемешев, проснулся, когда за окном маленькой комнатки-спальни уже стемнело. Он встал с кровати, босиком и в трусах подошел к окну, опустил плотную светомаскировочную штору. На ощупь нашел спички: Нина положила их на табуретку около кровати, рядом с огрызком свечи. Он зажег свечку и прошел в соседнюю комнату, где они утром пили чай, а потом позволили себе по три рюмочки разбавленного спирта. Там, также опустив светомаскировку на окне, зажег керосиновую лампу на столе — электричества в этом районе не было. Рядом лежала записка, Крот взял ее в руки, прочел:

Ушла на работу, буду утром. Если уйдешь — закрой наружную дверь и оставь ключ на пороге под ковриком. Целую.

Нина

Ключ от входной двери лежал тут же, на столе. Яковлев посмотрел на свои наручные часы: двадцать два тридцать, значит, пора нанести визит в соседний дом — «дяде Мише». «Наверняка он уже пришел, к тому же стемнело, время для подобных посещений самое подходящее — на глаза соседей мне попадаться не резон», — размышлял Яковлев, пока надевал гимнастерку, брюки и сапоги. Невольно его мысли возвращались к Нине Блиновой: их дневная застольная беседа, начатая очень невинно, с чашки чая, закончилась в хозяйкиной постели. Впрочем, рассуждая здраво, ничего неожиданного тут не было — молодая женщина-вдова истосковалась по мужским ласкам, которых ее лишила война. Да и Яковлев, в силу специфики своей теперешней профессии немецкого шпиона и диверсанта, не часто имел возможности для таких любовных утех. «Можно сказать, воспользовался ситуацией, — подумал он, бреясь у рукомойника на кухне и не переставая думать о Нине, — хотя, с точки зрения моего теперешнего положения, такая интимная связь вполне оправданна».