Ружья для царя. Американские технологии и индустрия стрелкового огнестрельного оружия в России XIX века

Генерал Г. А. Леер (1829–1904), профессор тактики, заведующий кафедрой стратегии и преемник Драгомирова на посту начальника Николаевской академии Генерального штаба, поддерживал эту точку зрения: победа зависит от боевого духа, ружейная стрельба – это лишь подготовительный этап, а решает исход битвы штыковая атака в глубоком сомкнутом порядке. Такой подход повлиял, например, на оценку Леером прусского игольчатого ружья и военных успехов Пруссии в 1860-х годах: по его мнению, заявленные достоинства прусского игольчатого ружья не имели большого значения, а успехи были достигнуты благодаря таланту военачальников и хорошей подготовке войск[228]. Это предпочтение штыка пуле в русской тактической доктрине, по мнению американских историков Питера фон Вальде и Брюса Меннинга, свидетельствует о завышенной оценке эффективности холодного оружия и недооценке важности стрелкового боя, из-за чего Россия отстала в осознании влияния современного стрелкового оружия на тактику [Wahlde 1966:154; Menning 1984: 29][229].

Господствующая тактическая доктрина нашла в 1860-х годах отражение в структуре полков. Прекрасно изучивший тактику русских в этот период Меннинг показывает, что сама организация наступательных формирований базировалась на преувеличенной роли холодного оружия. Каждый пехотный батальон состоял из пяти рот – четырех линейных и одной стрелковой. В боевом строю батальона четыре линейные роты продвигались в сомкнутом порядке, чтобы перейти в штыковую атаку, позади передней линии, которую образовывала пятая, стрелковая рота. «При этом предписанном порядке атаки, – утверждает Меннинг, – четыре пятых всего отводится холодному оружию и лишь одна пятая – стрельбе». На практике перевес в сторону штыка был еще сильнее. Хотя в новых тактических наставлениях для пехоты начала 1870-х годов признавалась важность рассыпного строя и инициативы солдат по выбору целей, на практике, по словам Меннинга, «командиры старались строго контролировать ход боевых действий… доходившее до одержимости стремление к упорядоченным построениям заставляло командиров сопротивляться усилению стрелковой цепи» [Menning 1984: 32–34][230]. Русский солдат не привык действовать по собственной инициативе, а протяженность стрелковой цепи позволяла офицерам непосредственно руководить солдатами голосом и примером. По словам одного обозревателя, «в высоких и влиятельных кругах все еще существует предубеждение в пользу старой штыковой тактики, с постоянным движением плечом к плечу, в противовес новомодным теориям боя в рассыпном порядке и активного ружейного огня» [Graham 1883–1884: 233–234].

Тактическая доктрина штыковой школы нашла отражение и в подготовке солдат. Начнем с того, что всеобщая воинская повинность 1874 года не принесла с собой всеобщего образования, которое, по преобладавшему в верхах мнению, было бы неприемлемо для русского крестьянина. Невзирая на то, что плачевный исход Крымской войны иногда все же объяснялся недостаточной подготовкой и практикой в стрельбе, предложения по увеличению стрелковой подготовки неоднократно отклонялись, и солдат продолжали обучать залповому огню по команде. Кроме того, развитию стрелковой подготовки препятствовала повсеместно распространенная боязнь растраты боеприпасов. Это был один из самых употребительных аргументов против скорострельного оружия: «Стрелок, в волнении боя, имеет возможность выпустить мгновенно все свои патроны и остаться обезоруженным»[231]. Предполагалось, что солдат израсходует боеприпасы, стреляя издалека, и ему не хватит их, когда он сойдется с противником поближе. Утверждалось, что готовые патроны, которые можно потратить впустую, не годятся для офицеров в бою. Основным принципом в отношении ружейного огня в бою был завет Суворова: «Стреляй редко, да метко» [Драгомиров 1861: 37][232]. Военный историк Федоров сравнил подготовку российского солдата с обучением его европейского собрата: