С носом

Они приближались с бешеной скоростью, полицейские, и я глазом не успела моргнуть, как они поравнялись со мной. Но тут замешкались, вначале должны были пристроиться за мной, а поскольку за мной все ехали длинным хвостом, машина за машиной, то полицейским пришлось дать водителям понять, что тем следует пропустить их, не могли же они взять и вытолкнуть меня на обочину. Но самые нетерпеливые уже пошли на обгон, возникла настоящая неразбериха, в которой, наверное, было немало комичного для тех, кому по вкусу такие шутки: сначала они, полицейские, притормозили, в нескольких метрах от меня, вращая мигалками с сиренами и пытаясь попасть на нужную им полосу, за ними тоже стала тянуться очередь; и когда они нашли лазейку и пристроились позади, мигая синими и красными проблесковыми огнями, то машины, которые плелись за ними, уже не осмеливались их обогнать. Это, наверное, сидит в нас где-то очень глубоко: полицейскую машину обгонять нельзя, а то схлопочешь штраф или, может, еще что похуже.

В результате вереница машин, разных, ползла теперь по обеим полосам, и казалось, что ни у кого не хватает духу переломить ситуацию.

Я была в растерянности. Просто ехала вперед, сосредоточившись на дороге — вероятно, это был не худший из возможных вариантов, — и старалась не соскользнуть с трассы, которая за это время оттаять не успела, хотелось нажать на газ намного сильнее, чем следовало бы из соображений безопасности, и, как только я поддавала газу, машину начинало трясти и швырять из стороны в сторону. Солнце скрылось за деревьями, и опять лениво пошел снег, хотя небо по-прежнему оставалось голубым, правда, на юге уже собирались довольно темные тучи с пылающей оранжевой каемкой, словно их обтекала горячая лава, — обо всем этом я успела подумать и даже что-то пробормотала вслух, так становилось легче, пусть рядом никакого собеседника и не было, между тем я с легкостью могла бы обрести внимательных слушателей, если бы только послушалась полицейских и остановилась. Мое состояние было трудно определить: смешались страх, стыд и беспокойство — все, с чем я буквально срослась в последнее время, но самым сильным чувством было, пожалуй, уже много раз упомянутое беспокойство, беспокойство за Ирью и всех остальных хороших людей, неужели я действительно из-за своей бестолковости испортила все похороны, в это мне никак не верилось, хотя я почти не сомневалась, что именно так оно и было. Наряду со всем этим я ощущала какую-то странную нереальность происходящего, того, что я в самом деле еду на машине по Четвертому шоссе, преследуемая полицией.

Казалось, все это разворачивается где-то в стороне от меня, словно я сижу в автобусе и наблюдаю из окна, как ловят такого же несчастного, как я.

Когда промелькнуло третье кольцо и «Икеа» и я заметила в боковое зеркало, что вдалеке появились синие огни еще одной полицейской машины, в голове и теле стала вдруг просыпаться если не гордость, то, по крайней мере, воинствующее отчаяние, так и хотелось крикнуть: неужели надо всего этого стыдиться и каяться, да нет же, Господи Боже мой, безусловно, было сделано неслыханное количество ошибок и всяких глупостей, но зла я никому не желала и не желаю теперь, и, что бы ни говорили, я наконец-то попробовала хоть как-то изменить свою жизнь, ведь к этому нас призывают повсюду, и нашла подругу, она, правда, сейчас где-то там, но, несмотря ни на что, я была в ней уверена, в подруге. Когда же и вторая полицейская машина встроилась мне в хвост, а за ней показалась еще и третья, на меня вдруг нашло необъяснимое, хладнокровное упрямство, и я решила, что это уже дело чести: я буду ехать на своих пятидесяти в час до самого дома, а там посмотрим. Что странного в том, что человек возвращается в снегопад с кладбища так медленно, как ему хочется и можется.

Поэтому я не остановилась, хотя заметила, что третья полицейская машина ехала уже вровень со мной по соседней полосе. В таких ситуациях, наверное, вполне естественно, что человек пытается во всем разглядеть позитивную сторону: я успела почувствовать радость победы, совершенно противоречащую здравому смыслу, когда подумала, что такая длиннющая вереница машин выстроилась на шоссе исключительно в мою честь.

На секунду я даже смутилась от этих самодовольных мыслей, но потом мое внимание переключилось на перебежавшего дорогу — благо на безопасном расстоянии — русака и на телефон, который трезвонил в сумке, о чем я догадалась, лишь заметив мерцание на соседнем сиденье.

Ответила, даже не взглянув на номер, не знаю почему, хотя, конечно, это было безумие, безрассудство, словно у меня и без того мало проблем и на мне не висит обвинение в преступлениях; тем не менее я схватила трубку и крикнула «алло».

— Шумно-то как, — сказал сын. — Ты сейчас где?