Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье

По мнению Д. Е. Мишина, которое он затем подробно аргументирует в книге, последний из указанных семантических сдвигов имел место только после 1030-х годов, когда «число упоминаний о сакалиба резко сокращается. Логично поставить вопрос, не произошло ли изменение значения понятия сакалиба тогда, когда самих сакалиба в мусульманском мире уже почти не стало. В это время слово сакалиба, чтобы продолжать оставаться в употреблении, должно было изменить свое значение, что и произошло: в эту категорию стали включать всех, в том числе и чернокожих, евнухов. Вместе с тем нет впечатления, что происшедшая перемена действительно приобрела всеобщий характер… В толковых словарях арабского языка слово саклаби по-прежнему интерпретировалось как "выходец из народа сакалиба", а не как "евнух"; так же оно толкуется и в справочниках по нисбам. Изменение коснулось, по всей вероятности, разговорного языка, … причем … прежде всего на западе мусульманского мира» (С. 20, см. также: С. 309–310). «Таким образом, — резюмирует исследователь, — сакалиба в исламском мире предстают как люди, принадлежащие к "народу сакалиба". Это наблюдение ставит перед нами задачу выяснить, что подразумевали восточные авторы под "народом сакалиба"» (С. 21). 

Данной проблеме посвящена первая часть монографии («Название сакалиба в средневековой исламской литературе»). При этом исследователь оговаривает, что «анализироваться… будут не все упоминания о сакалиба, а только те, из которых ясно, к кому восточные авторы применяли это название» (С. 27). Впрочем, на некоторых «туманных упоминаниях о сакалиба " Д. Е. Мишин в примечаниях останавливается довольно подробно (С. 42–44, прим. 1), в том числе на давно дебатируемом в специальной литературе вопросе о загадочных сакалиба, с которыми столкнулся к северу от Кавказа совершавший в 737 г. поход против хазар арабский полководец Марван ибн Мухаммад. 

Сочинения с упоминаниями о сакалиба сгруппированы в первой части по трем главам: «Авторы, лично посетившие Восточную и Центральную Европу»; «Авторы, не посещавшие Восточную и Центральную Европу, но опиравшиеся на оригинальные источники»; «Поздние компиляторы». Данная организация материала представляется удачной и функциональной, определенно отделяя источники первичные от вторичных и «третичных», что особо ценно для неориенталистов, давая им четкую ориентацию в сложном восточном материале. Д. Е. Мишин по каждому разбираемому источнику указывает, какую информацию о сакалиба он содержит, зачастую пространно приводя ее, а по второй и третьей группам — откуда сведения были почерпнуты. 

В первой главе рассматриваются: рассказ Харуна ибн Йахйи, в последнее десятилетие IX в. или на рубеже IX–Х вв. побывавшего в балканских землях славян; сведения Ибрахима ибн Йа‘куба, около 965 г. путешествовавшего по славянским землям Центральной Европы (сведения этих авторов дошли до нас через позднейшие сочинения); труды Абу Хамида ал-Гарнати (1080–1169), содержащие информацию о Киевской Руси; данные неизвестного башкирского информатора Йакута (XIII в.). 

Особую важность для темы монографии представляет анализ Д. Е. Мишиным «Записки» («Рисале») Ибн Фадлана, в качестве секретаря посетившего в 921–922 гг. Волжскую Болгарию в составе посольства багдадского халифа к местному правителю Алмушу. Поэтому остановимся на данном сегменте первой главы подробно. 

Уже давно было отмечено, что сакалиба у Ибн Фадлана — не славяне, а волжские булгары, согласно некоторым трактовкам — светловолосые северяне в целом, вне зависимости от культурно-лингвистической принадлежности (С. 29). Добавим, что в историографии можно встретить утверждения, согласно которым «Рисале» является аутентичным свидетельством присутствия в начале Х ст. на территории Волжской Болгарии славянского населения (этого мнения придерживался еще в XIX в. А. Я. Гаркави), жившего здесь еще до появления тюркоязычных булгарских племен (потомков носителей именьковской археологической культуры, датируемой концом IV–V в. — концом VII в.) (см., например, [1. С. 193–197; 2. С. 248–255]).