Самоуничижение Христа. Метафоры и метонимии в русской культуре и литературе. Том 1. Риторика христологии

Также и там, где между А (Бог) и Б (человек) нельзя поставить никакой троп – будь то «изменение» или просто «манера речи» – т. е. оба «способа» бытия должны существовать бок о бок, у языкового выражения нет другого пути, кроме как в одной синтагме поставить одно на первое, а другое – на второе место. В грамматике предложения (во всяком случае, в индоевропейских языках) линейная последовательность неизбежна. Это не в меньшей степени относится к филиппийской перикопе.

Если следовать тезису Ломайера о (Флп 2:5-11) как обособленном прахристианском хорале [Lohmeyer 1928: 8], тогда попытка внутреннего структурирования по строкам и строфам имеет право на существование [там же: 5 и сл.]. В качестве семантической главной цезуры в начале (Флп 2:9) предлагается «διό»[214]:

Как период ударным «посему» разбивается на дважды три строфы, так и здесь происходит мыслительный поворот.

В трех строфах описывается путь Христа с небес на землю в смерть, и еще в трех строфах – Его вознесение над миром [Lohmeyer 1928: 7].

Если синтаксис и семантика в первой половине перикопы о Христе инсценируют движение вниз, от Бога к человеку, то вторая половина – обратное движение наверх. Оба вектора, согласно аргументации Сергея Булгакова, остаются дискретными; их двойственность нельзя редуцировать до одного «бытия», одного «способа»:

Соединение неравных природ может совершиться лишь так, чтобы одна какая-либо природа утверждала приоритет, так что установляется своего рода асимметрия с наклоном вверх или вниз: от человечества к Божеству, или от Божества к человечеству, в направлении восходящем или нисходящем [Булгаков 1933: 245, выделено в ориг.].

Хотя только эта двойка выстраивает правоверный смысл – оба вектора, как отчетливо показывает допущение Булгакова, можно вполне рассматривать изолированно[215].

2.5.1. Логика переоценки Нового Завета

Хотя грамматическое предложение возможно только как инсценировка некоего движения сверху вниз или снизу наверх, то авторы собранных в Новом Завете текстов заинтересованы в нейтрализации этого грамматического принуждения. Эти тексты внушают нам, что – sub specie aeternitatis — одно превращение в каждом случае уже произошло. В особенности в заповедях блаженства (Мтф 5:3-10) заложен парадокс сверху и снизу, который делает невозможным окончательное определение временных отрезков: то, что внутри мира считается верхом, следует sub specie aeternitatis всякий раз размещать внизу и наоборот. С точки зрения фигуры обращения значимы в особенности стихи с 3 по 5, а также 10:

³Μακάριοι οί πτωχοί τω πνεύματι· δτι αυτών έστιν ή βασιλεία των ουρανών. ⁴μακάριοι οί πενθοΰντες· δτι αυτοί παρακληθή-σονται. ⁵μακάριοι οί πραεΐς· δτι αυτοί κληρονομήσουσι τήν γήν. <…> ¹⁰μακάριοι οί δεδιωγμένοι ένεκεν δικαιοσύνης· δτι αυτών έστιν ή βασιλεία τών ουρανών[216].

И в других местах Новый Завет пронизывает переоценка существующих ценностей; например, у Иоанна фигура уничижения представлена в притче о пшеничном зерне как положительная: «…αμήν αμήν λέγω ύμΐν, έάν μή ό κόκκος τού σίτου πεσών εις τήν γήν άποθάνη, αύτός μόνος μένει– έάν δε άποθάνη, πολύν καρπόν φέρει»[217]. Согласно ей, всякий спуск уже есть подъем. В итоге такая мыслительная фигура встречается еще у Павла, который, например, дает набросок переоценки[218] слабости: «…διό εύδοκώ έν άσθενείαις, έν ΰβρεσιν, έν άνάγκαις, έν διωγμοΐς, έν στενοχωρίαις, υπέρ Χριστού· όταν γάρ άσθενώ, τότε δυνατός ε’ιμι»[219].

2.5.2. Внехристианские модели переоценки