Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Чтобы прояснить это мнимое противоречие, следует отделить межличностную просоциальность в отношениях с конкретными людьми от просоциальности обобщенной. Доброта и щедрость, типичные для многих малых обществ и деревень, где я жил и работал, коренятся в интенсивных институтах, основанных на родстве, которые сосредоточены на создании и поддержании прочных сетей межличностных отношений. Это вызывает уважение и восхищение, но такая межличностная просоциальность — это доброта, теплота, взаимность и (порой) безусловная щедрость, а также авторитет и почтение, основанные на конкретных взаимоотношениях. Она сосредоточена на членах группы и их окружении. Если вы член группы или как-то связаны с нею, такая просоциальность похожа на долгие теплые объятия.

Напротив, экономические эксперименты обычно используют рыночные нормы, которые предписывают справедливые сделки и честность с незнакомцами или анонимами, особенно в денежных операциях. Эта обобщенная просоциальность связана с принципами справедливости, с беспристрастностью, честностью и обусловленной кооперацией в ситуациях и контекстах, где межличностные связи и членство в группе считаются необязательными или даже не имеющими значения. В мире, где господствуют обезличенные контексты, люди полагаются на анонимные рынки, страхование, суды и другие формальные институты вместо широких сетей межличностных взаимоотношений[459].

Таким образом, обезличенные рынки могут оказывать на нашу социальную психологию двоякое влияние. Они одновременно ослабляют межличностную просоциальность в конкретных отношениях внутри наших групп и повышают обобщенную просоциальность во взаимодействии с малознакомыми и незнакомыми людьми[460]. Эпиграфы, открывающие эту главу, — примеры частых у европейских мыслителей XII–XVIII вв. рассуждений о том, что торговля будто бы смягчает нравы, упрощая и сглаживая взаимодействие между незнакомцами; этот знаменитый тезис о doux commerce («доброй торговле») разрабатывали такие мыслители эпохи Просвещения, как Адам Смит и Дэвид Юм. Позже, особенно после того, как в Европе XIX в. рыночная интеграция стала повсеместной, Карл Маркс и другие стали обращать внимание на то, что полностью утратили коммерциализированные общества (те самые объятия, о которых я писал), как и на то, как расширение в обществе сферы, управляемой рыночными нормами, изменило нашу жизнь и психику. Замена плотных сетей межличностных связей и социально обусловленного обмена обезличенными институтами порой приводила к отчуждению, эксплуатации и коммодификации[461].

Итак, учитывая влияние расширения рынков на наши мотивации, чтобы объяснить психологию человека Запада, нам необходимо знать, когда, где и почему в Европе появился обезличенный обмен. В который раз психологическое наблюдение ставит перед нами вопрос из области истории[462].

«Нет Хуэй — нет рыночных городов»

Бродя по магазинам в крошечном городке Чольчоль, я заметил кое-что странное. Я только начинал диссертационное полевое исследование мапуче, коренного населения, которое живет на изолированных фермах, разбросанных среди покатых холмов на юге Чили, в тени Анд. Я искал припасы и продукты, а также подарки для моих хозяев-мапуче, когда вдруг заметил, как резко различаются в этих магазинах цены на одинаковые товары. Будучи бедным аспирантом, я достал свой верный блокнот этнографа и начал записывать, что сколько стоит. Вскоре я составил кратчайший пешеходный маршрут для покупки всех нужных мне товаров. Тем не менее я не мог понять, как в таких маленьких магазинах, расположенных так близко друг к другу, могли сохраняться столь разные цены на одни и те же вещи. Разве конкуренция за покупателей не должна их уравнивать? Хотя этот вопрос и не был предметом моего исследования, он продолжал вертеться у меня в голове.

Ключи к разгадке этой тайны постепенно отыскались за следующие несколько месяцев. Сначала я заметил, что жители городка всегда совершали покупки в одних и тех же немногочисленных магазинах. Некоторые заходили в два или, самое большее, три разных места, но никто не оптимизировал свой закупочный маршрут так, как я. Это объясняло, как цены могли оставаться настолько разными: конкуренция была ограничена. Но вопрос о том, почему люди не ходят по магазинам, чтобы найти лучшие цены, становился только острее. Многие из этих семей были бедны, и, казалось, мало кто из них был стеснен во времени. Люди с радостью болтали часами и то и дело просили меня их покатать; в городке я был одним из немногих, у кого была машина. В свободное время я исподволь выспрашивал, почему люди делают покупки в одних и тех же местах и, в частности, почему они не покупают консервированный тунец, пластиковые ведра или растворимый кофе там, где они дешевле всего.