Счастливое событие

Я подумала о Мириам Тордманн. «Плодитесь и размножайтесь». Божественное предписание, высший закон… Но, может быть, сначала нужно самим расти и развиваться, а потом уже размножаться? В таком случае божественное предписание означало бы достичь зрелости, позволяющей завести ребенка? Взрослеть, созревать, приобретать жизненный опыт, чтобы быть способными растить потомство? Или наоборот — именно с появлением ребенка становишься по-настоящему зрелым? В этом цель всего общества, а не только отдельных индивидуумов, поскольку именно общество не позволяет нам обзаводиться детьми, даже если на первый взгляд кажется, что оно поощряет деторождение.

В нашей стране гораздо легче иметь собаку, чем ребенка. Собака не разрушает супружескую жизнь, потому что из-за нее не требуется ходить на сеансы эпизиотомии и покупать послеродовой бандаж; она ест все подряд, ее не нужно кормить грудью, не нужно брать отпуск по уходу за ней… Вот почему домашнее животное зачастую заменяет ребенка в некоторых семьях.

Я напилась и, вместо того чтобы идти к соседям на вечеринку, отправилась шляться по Марэ. Это было восхитительно — просто ходить по улицам, и хотелось растянуть прогулку. Я прошла по Бланк-Манто, длинной и пустынной, вышла на улицу Архивов — главную артерию всего Марэ, веселую и оживленную, где бары переполнены смеющимися молодыми людьми, потом проследовала до улицы Рамбуто, недалеко от «Бобура», где собиралась самая разномастная, порой подозрительная публика. Поднялась по Катр-Фис к улице Бретани. Здесь зарождался новый Марэ — современный, скоростной, почти нью-йоркский, со своими маленькими магазинчиками, суши-барами и ресторанами.

Как всегда в субботу вечером, повсюду было много народу. Здесь, в еврейском квартале, рестораны осаждались публикой, вырвавшейся из уединения после Шаббата. По улицам снова растекались запахи фалафеля, верующие выходили с вечерней молитвы, неверующие — чтобы поужинать, и все в нетерпении толпились у ресторанов, ожидая часа открытия. Тогда на небе загорались три звезды, означавшие, что Шаббат закончился.

Из баров на улицу выплеснулись потоки народу, откуда-то доносилась мелодия техно. Это был один из тех редких моментов, когда встречались два Марэ — не приветствуя друг друга и не смешиваясь, но с некоторым любопытством присматриваясь, сознавая свою отчужденность от остального общества, свою избранность и изгнанничество и втайне понимая друг друга — даже несмотря на то, что каждый был для другого в какой-то степени извращенцем. Это был час, когда их пути пересекались.

Люди проходили мимо меня, спеша по своим делам, а я — что я делала? «Я ращу своего ребенка», — сказала бы Лоранс Пэрнуд во втором томе своего собрания сочинений. Есть ли более важная задача в жизни? Есть ли что-то священнее? Отныне я решила посвятить дочери всю свою жизнь. Леа — самое ценное, что у меня есть. Она — самое важное для меня на всем свете, остальное второстепенно. Счастлива я или нет, печальна или устала — дочь здесь, рядом со мной, и мой долг — заниматься ею, заботиться, забывая о том, что мне самой нужно расти, чтобы быть к этому готовой… Я вдруг ощутила прилив невероятной энергии, словно поднявшейся из глубин моей усталости и наполнившей меня желанием жить — ради себя и ради нее.

21

У Жана-Ми и Доми было много гостей — в основном мужчин, среди которых кое-где мелькали старлетки со слегка потерянным видом. Мигель, роскошный идальго, от которого Жан-Ми был без ума, Шарли, певец, чей звездный час давно прошел, но с тех времен остались роскошные затемненные очки… Всем собравшимся примерно от тридцати до сорока, они высокие и стройные, в ярких футболках. У Жана-Ми длинные волосы, выкрашенные в темно-красный цвет, у Доми они, напротив, совсем короткие, с завитками на висках. Все как-то подозрительно оживлены — очевидно, под воздействием наркотиков.

Я рассматривала их так, словно находилась в прозрачной непроницаемой оболочке, а все остальные — за ее пределами. От хронического недосыпа и усталости, к которым добавилось опьянение, у меня кружилась голова и плыло перед глазами.

Мысли ворочались с трудом. Я думала о Леа. Что она делает сейчас? Улыбается ли? Не голодна ли? Может, ей холодно? Необходима ли я ей? У меня не было сил развлекаться, говорить с окружающими — я думала только о ней и чувствовала себя здесь не в своей тарелке.