Секретный террор Сталина. Исповедь резидента

Мерц, в обычное время высокомерный и гордый, слушая Штальберг, сидел весь съежившись, с покрасневшим лицом.

– Скажите, товарищ Мерц, каково ваше социальное происхождение? – спросил Коротких, хотя он об этом мог прочитать в лежавшей перед ним анкете.

– Я из дворян, – ответил Мерц, еще больше потупившись.

– А в других партиях не состояли? – продолжал допрашивать Коротких. Мерц ответил отрицательно.

– Он в родственных отношениях с Бухариным и часто хвастался, что ему никто не страшен, ибо в Кремле его поддержат, – вставил Аралов.

– Товарищ, не вмешивайтесь, когда вас не спрашивают, – оборвал его Коротких. (Это было еще в то время, когда партия не имела приказа Сталина травить Бухарина.)

– Ну, что же, вы можете идти, – отпустил обоих председатель.

– Товарищи, – начал Коротких, после того как дверь за Мерцом и Араловым закрылась. – Конечно, Мерц дворянин и что-то такое там напутал, но, по-моему, тут нужно дело отложить и запросить Николая Ивановича Бухарина. Посмотрим, каково его мнение о Мерце. Возражений нет? – спросил он.

Все наклонили головы в знак согласия. Иначе не могло и быть. Мерц являлся родственником одного из вождей и идеолога партии – Бухарина, значит, его пребывание в партии должно зависеть от Бухарина. Мне вспомнился случай, когда я сам, подравшись в Кабуле с послом Старком, попал в качестве обвиняемого в ЦКК. Тогда председательствовал на заседании сам Сольц. Рассматривая мое дело, он вынес мне оправдание. Но не потому, что я был прав, а потому, что в ЦКК был дан хороший отзыв обо мне заместителя председателя ОГПУ Трилиссера.

Секретарь позвал следующего обвиняемого. Это был представитель Текстильсиндиката в Ревеле. Среднего роста и средних лет, он спокойно, как могут быть спокойны люди с чистой совестью, вошел в комнату и занял предложенное место.

Его обвиняли в том, что он закупил на полмиллиона рублей мануфактуры, которая при экспертизе в Москве оказалась гнилой и разваливалась при первом прикосновении.

– Так это вы, товарищ, купили гнилье и прислали в Москву? Это вы так бережете за границей советские трудовые рубли? Всадили полмиллиона рублей на дрянь, да еще перевозили ее. Где же были ваши глаза? – ругал его Коротких.

– Мои глаза были на месте, и я, покупая, знал, что товар гнилой, товарищ Коротких, – спокойным голосом ответил синдикатчик.

– Знали, а зачем же тогда покупали? – уже удивленно спросил Коротких.

– Потому что мне приказали купить наши полпредство и торгпредство. Они мотивировали свой приказ какими-то политическими соображениями. Вот, пожалуйста, их письменное распоряжение, – сказал он, кладя на стол бумаги.

– Ну, вы эти бумажки приберегите для оправдания в вашем синдикате, а здесь они ни к чему. Рабочий, который покупал в кооперативе присланное вами гнилье, ругает советскую власть на чем свет стоит. Там перед ними вы со своими бумажками не оправдаетесь. Они определенно будут считать ваш поступок контрреволюционным. Идите, – сердито закончил Коротких.

Синдикатчик, ошарашенный и недоумевающий, встал и покинул комнату.

– Строгий выговор с предупреждением, – приказал Коротких секретарю.

– Позвольте, товарищ Коротких, ведь парень-то ни при чем. Ему приказало высшее начальство купить из-за каких-то соображений, он и купил. А если бы он не исполнил приказа, то опять виноватым был бы он. По-моему, уж если привлекать к партийному суду, то, во всяком случае, не его, а тех, кто приказывал покупать, – вмешался я.

– А ты помалкивай, товарищ Агабеков! Ты еще молод! От выговора он не умрет, а, наоборот, подтянется и будет работать осторожнее. Что касается приказа свыше, то на то он и коммунист, чтобы не исполнять вслепую приказы, а подумать над ними, и если они ему кажутся преступными, то донести куда следует, – оборвал меня Коротких. – Давай, зови следующего, – обратился он уже к секретарю.

Вошли опять работники в Персии, уполторгпред Туманов и заведующий банком в Тавризе Ганелин. Эти ответственные работники, которые по своему положению должны были защищать экономические интересы СССР, как видно было из доклада следователя, сами же закупали продававшиеся за бесценок червонцы за границей и всяческими путями отправляли их для реализации в СССР.

– С какого года вы член партии и какую партийную работу несли за последнее время? – спросил Коротких заведующего банком.

– Я член партии с тысяча девятьсот семнадцатого года. В Тавризе последние месяцы был секретарем партийной ячейки, – ответил Ганелин.

– Так, так. Значит, вы как секретарь ячейки агитировали на партийных собраниях за поднятие курса червонца. Призывали к жертвам для стабилизации стоимости рубля, уговаривали подписаться на внутренние займы, а сами в это время втихомолку скупали на базаре по дешевке червонцы и контрабандным путем отсылали их в СССР. Так, что ли? – обратился председатель к Ганелину, который сидел опустив голову. – Ну ладно, вы свободны, можете уходить.

Ганелин вышел.

– А вы, товарищ, с какого года в партии? – спросил председатель у уполторгпреда.

– С тысяча девятьсот седьмого года, – ответил равнодушным голосом Туманов.