Секреты Достоевского. Чтение против течения

Можно поспорить с тем, кого именно исследователь поместил в тот или иной из своих кругов, – например, я бы добавила в первый круг соблазненную Ставрогиным девочку Матрешу, а во второй – Лебядкина и подчеркнула бы «бинарную» напряженность между Ставрогиным и Петром Верховенским в самом центре романа, – но его схема интересна и убедительна. Поместив личность Ставрогина в центр романа, Мочульский трактует весь сюжет как отражение его внутренней борьбы:

От всех кругов радиусы ведут к центру; токи энергии пробегают по всему организму романа, приводя в движение все его части. Толчки и взрывы, происходящие в глубине сознания героя, передают сотрясение от одного круга к другому: волны расширяются и растут, напряжение захватывает сначала несколько людей, потом кружки и, наконец, весь город. Душевная борьба Ставрогина становится общественным движением, воплощается в заговорах, бунтах, пожарах, убийствах и самоубийствах. Так идеи превращаются в страсти, страсти в людей, люди выражают себя в событиях. <…> Распад личности, смута в губернском городе, духовный кризис, переживаемый Россией, вступление мира в катастрофический период его истории, – таковы все расширяющиеся круги символики «Бесов» [Мочульский 1980: 355].

Все действие «Бесов» зависит от этих отношений. Чем теснее связан тот или иной персонаж со Ставрогиным, тем более значительна его роль. Однако то, что Мочульский, как и другие литературоведы, основное внимание уделяет образам персонажей, в одном важном вопросе уводит их на ложный путь. Принято считать, что, поскольку Ставрогин находится в центре кругов, он и должен нести ответственность за поступки других героев и их страдания и проблемы: если речь идет о женщинах – за беременности, реальные или воображаемые, а у мужчин – за убийство Шатова и другие катастрофы, происходящие на страницах романа. Если принимать его бесовскую природу как данность, такое истолкование становится неизбежным. Однако с учетом нашего тезиса (и тезиса Достоевского) о том, что каждый человек сам несет ответственность за свои поступки, мы должны поставить такое предположение под сомнение. Правда ли, что Ставрогин является источником одержимости бесами, описываемой в романе, или, может быть, он исполняет функцию козла отпущения — предлога, которым другие пытаются воспользоваться, чтобы уйти от ответственности?[119] Если так, то сходство его роли с ролью Свидригайлова в «Преступлении и наказании» не случайно. В обоих случаях наши знания о якобы имевших место злонамеренных поступках героя основаны на рассказах третьих лиц – иными словами, на «клевете»; мы не видим их своими глазами. Отдельную проблему составляет загадочная природа Ставрогина: если так трудно понять, что он собой представляет, почему его так часто считают источником зла?

Ставрогина обвиняют в символичных преступлениях, составляющих центр романа: в убийстве брата и сестры Лебядкиных (в соучастии с Федькой Каторжным), в лишении чести Лизы Тушиной и ее последовавшей за этим смерти, а также в растлении и самоубийстве девочки Матреши[120]. Эпизод с Лизой является кульминацией романтической сюжетной линии «Бесов»; его описывает рассказчик. Что же до истории с Матрешей, то она представлена во вставном документе, повествовании от первого лица в форме письменного признания; как бы то ни было, вопрос о том, следует ли включать его в канонический текст романа, не решен до сих пор. Сложность моей аргументации не должна отвлекать вас от основного тезиса, касающегося этической значимости речевых актов. Исследуя движущие силы явки с повинной, я сначала сфокусирую внимание на основном тексте романа, а затем перейду к признанию Ставрогина.