Секс в Средневековье

– и будет ждать, что это воспримут совершенно невинно?[74] Эти слова написал Алкуин императору Карлу Великому в конце VIII века. Я убрала эпитет «святая», который Алкуин использует для описания их любви; за исключением этого слова разве что только высокий слог указывает на то, что этот отрывок не был позаимствован из современного любовного послания. Очевидно, что Алкуин и Карл Великий не поддерживали и не хотели поддерживать сексуальные отношения: просто в то время такой язык использовали для выражения дружбы, восхищения и уважения, и он считался вполне целомудренным. Как на востоке, в Византии, так и на западе язык, который для современного восприятия выражает сексуальное желание, использовался в религиозных целях для выражения любви к Богу. Салли Вон и Кристина Христофорату писали о «выражении сексуальности мужчинами-клириками и благочестивыми женщинами», включая «воображаемые сексуальные отношения, дружбу и теоретические измышления», как о «сексе без секса»[75].

Некоторые исследователи могут предположить, что такой язык вносит элемент эротики во взаимоотношения между людьми или между людьми и Богом, даже если сами они этого не осознают. Безусловно, такое возможно. Но стоит задаться вопросом, действительно ли сами люди видели в языке любви – любви к Богу или любви к другому человеку – угрозу целомудрию. Мы можем точно сказать, что в определенных случаях средневековые тексты подозревают сладострастие. Средневековые читатели согласились бы с современными в том, что чувства Кристины Маркьятской к неназванному клирику, с которым она жила, не были невинными:

«…в его отсутствие такой жаркий огонь пылал внутри нее, что она думала, что одежды на ее теле загорелись. Если бы это произошло в его присутствии, дева могла бы и не суметь сдержать себя»[76].

Запрет женщинам занимать официальные должности в церковной иерархии (за пределами монастырей) был отчасти обоснован тем, что они уязвимы к такого рода искушению.

Но видение Христа, который исцелил ее похоть, ничуть не меньше проникнуто эротикой:

«Ибо в облике малого дитяти Он снизошел в объятия жестоко мучимой жены и весь день оставался с ней, и Его присутствие не только ощущалось, но и было зримо. И дева взяла Его на руки, поблагодарила и прижала Его к своей груди. И с неизмеримым наслаждением она прижимала Его к своей девственной груди, но миг спустя она ощутила Его присутствие в себе даже чрез преграду ее плоти. Кто сможет описать бесконечную сладость, заполнившую Его верную слугу от снисхождения к ней ее создателя? С того момента пламя похоти в ней погасло с такой необратимостью, что после оно больше никогда не могло вспыхнуть снова»[77].

Современник Кристины Элред Ривоский писал своей сестре, тоже затворнице, об опыте, очень похожем на опыт Кристины:

«…как часто вливался он в твое глубочайшее существо, когда ты горела от любви… как часто увлекал тебя невыразимой тоской по себе во время твоей молитвы»[78].

Похожий язык можно встретить в литературе периода позднего Средневековья для монахинь и затворниц: «воспламени меня огнем твоей лучезарной любви. Позволь мне быть любовницей [leofmon] твоей; научи меня любить тебя, Господи»[79]. Сами монахини, скорее всего, вполне осознавали эротичность такого языка. В истории святой Агнессы в изложении Осберна Бокенама, жившего в конце XIV века, явно противопоставлены любовь к Христу и земная любовь. Будучи христианской девственницей, святая Агнесса отвергает знаки внимания со стороны сына римского префекта со словами, что у нее уже есть возлюбленный:

И множество поцелуев из уст его приняла я —Слаще молока и меда были те поцелуи;И часто в свои объятия он меня заключал,Не запятнав, не испортив моей чистоты,И тело его с моим соединено вовек.[80]