Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет

Не случайно, что Васконселлос говорил и об экономике, когда убеждал Дюка. В эту жесткую неолиберальную пору от уюта времен «Великой компрессии» не осталось и следа. Государство больше не собиралось заботиться о вас, отстаивать ваш доход, уважать ваш профсоюз, ловить вас в случае падения. Чтобы ужиться и преуспеть в эту конкурентную эпоху, следовало стать способным, амбициозным, неутомимым и безжалостным. Нужно было верить в себя. Высокая самооценка казалась простым трюком, способным сделать вас сильнее, лучше и успешнее в неолиберальной игре, а кто от такого откажется? Комитет Васконселлоса достиг столь фантастического успеха, потому что люди созрели для его идеи. Она придавала смысл – на некоем глубинном, негласном уровне – той экономической реальности, из которой теперь вырастало их самоощущение. Они не просто желали, чтобы она оказалась верной, они чувствовали, что она верна.

Но, увы, это было не так.

Бум самооценки 1990-х подпитывался целевой группой Васко, доверие к которой опиралось на единственный простой факт: в 1988 году уважаемые профессора Калифорнийского университета проанализировали данные и подтвердили его теорию. Проблема, однако, в том, что они этого не сделали. Ученые вовсе не обнаружили, что самоуверенность – панацея от всех бед общества. Я нашел одного отщепенца из группы Васко, и он назвал «наглым враньем» то, что происходило после встречи с профессором Нилом Смелзером в сентябре 1988 года.

* * *

Самооценка – это тот аспект рассматриваемой нами истории, который затрагивает меня лично. В книге профессора Джона Хьюитта я прочел, что люди вроде меня, ищущие способы повысить свою самооценку, являются просто персонажами, слепо разыгрывающими сюжеты из нашей культуры, действующими лицами классической, но глупой и нереалистичной пьесы о героях. «Этот миф о самооценке – зеркало нашей культуры, позволяющее под другим углом взглянуть на то, как мы мыслим и действуем. Это не легенда об античных героях и военных триумфах, а современная сказка, в которой мужчины и женщины преодолевают преимущественно психологические препятствия к успеху и счастью. Его персонажи – не воины, а те, кто старается позитивно мыслить и подбадривает себя усилием воли; его жрецы и проповедники – психологи и психотерапевты», – пишет он.

Беседуя с Джоном, я сказал, что мысль о решении проблем за счет простого повышения самооценки кажется в чем-то очень характерной для Америки.

«Это так, – ответил он. – Это часть нашей культурной мифологии. Американская исключительность. В нашей культуре утверждается, что мы создаем нового человека и мы свободны».

«То есть свободны делать все что угодно?»

«Вот именно».

«Но это ложная идея?»

«О да! – подтвердил он. – Это миф. Социальный конструкт».

С 1988 по 1995 год, когда движение находилось на пике своего влияния, я был подростком. Всю мою юность учителя, психологи и добрые друзья твердили мне, что все мои проблемы из-за низкой самооценки и для их решения ее просто нужно повысить. Я прислушивался к ним и много лет пытался. Ничего не помогало. Лишь начав это исследование, я понял, что напрасно тратил время. Тот «золотой град на холме», что я воображал, – место, достигнув которого, я волшебным образом превращусь в идеальную версию самого себя, – оказался миражом. Я не мог в это поверить. Мое сражение с низкой самооценкой и было мной. Этот опыт заставил меня всем своим нутром ощутить, насколько наше чувство собственного «я» является конструктом и как много в этом конструкте жизней других людей, которых я даже не знал, которые давно умерли и которые ошибались.

Так что же мне теперь было делать? Я столько времени провел в кабинетах психоаналитиков, решительно обвиняя в своих бедах трудное детство в чопорной семье, пронизанное католической ненавистью к себе. Я с уверенностью говорил, что именно в этом причина того, как я к себе отношусь, и источник моего «невротического перфекционизма». А потом я признал, что моя ворчливая, антисоциальная, невротичная сторона не может определять мое «я», ведь оно – «иллюзия». Та легкость, с которой оно будто бы испарилось в мой последний день в Эсалене, казалось, подтверждала это, пусть даже в конце я чуть оступился. Вся эта неудовлетворенность, как меня убедили, объяснялась поправимым сбоем в системе.

Теперь же мне не только отказали в исправлении, но и подвели меня к кошмарном выводу, которого страшатся все клиенты психоаналитиков: вдруг ненависть к себе есть вполне рациональная реакция? Что, если я вводил себя в заблуждение, списывая этот неприятный аспект своего характера на иллюзию? Быть может, я плохо относился к себе потому, что я и должен был плохо относиться к себе. Возможно ли, что тот гад, с радостью вылезший из меня в Эсалене, и являлся мной настоящим?

* * *