Семейство Шалонскихъ (изъ семейной хроники)

— Ничего я не думаю и ничего не знаю, но въ такое смутное время не оставлю я видимое благословеніе моихъ и его родителей. Бери, Люба. Вотъ образъ Покрова Божіей Матери, которымъ благословила меня бабушка-свекровь, твоя бабушка, когда я вошла въ первый разъ невѣстой въ домъ. А вотъ Богородица Милующая, которою моя бабушка благословила меня при рожденіи. A вотъ, возьми бережно, это икона Знаменія Божіей Матери, подъ которою родилась моя матушка, и она благословила ею твоего брата, моего Сереженьку. Милочка, помоги сестрѣ укладывать иконы, чтобы не погнуть вѣнцовъ и не потереть лика, да помните, что я говорю вамъ. Когда я умру, скажите вашимъ дѣтямъ и храните святыню семейства, запомните, кто кого и когда благословилъ. Придерживайтесь обычаевъ, помните семейныя преданія, съ ними соединяются семейная любовь и родственныя связи. Вотъ благословляющій Спаситель и крестъ съ мощами; имъ благословили меня къ вѣнцу, а крестъ съ мощами три поколѣнія надѣвалъ на себя женихъ въ день свадьбы. Этотъ крестъ былъ надѣтъ на вашего отца его матерью, когда онъ шелъ къ вѣнцу. Всѣ его и мои родители, кромѣ маменьки, скончались и остались съ нами ихъ благословенія въ видѣ иконъ. Я дорожу ими больше всего и увезу съ собою.

— Прикажете укладывать серебро и какое? спросила, входя, первая горничная матушки, Катерина.

— На что серебро! Не пиры давать, не то время.

— Бери серебро, жена, бери золотыя и брилліантовыя вещи; не пиры давать, а ополченцевъ одѣвать надо. Денегъ не хватитъ, все пригодится. Благо есть что отдать, сказалъ отецъ.

— Укладывай все серебро, приказала матушка Катеринѣ, — а брилліанты въ шкатулкѣ; возьми ее и поставь мнѣ подъ ноги въ карету.

Въ матушкѣ совершилась большая перемѣна. Никогда до той поры на слыхивала я отъ нея, чтобы она дорожила своими образами въ кіотахъ. Она никогда о нихъ не говаривала. Всегда слыхала я, напротивъ того, что она дорожитъ своимъ стариннымъ серебромъ и брилліантами. Она часто намъ ихъ показывала и говаривала, кому и что отдастъ, когда мы будемъ выѣзжать въ свѣтъ и выйдемъ замужъ. А теперь она, повидимому, охотно соглашалась отдать серебро и бриллiанты и дорожила иконами, называя ихъ видимымъ благословенiемъ предковъ. Отецъ чтилъ иконы, какъ святыню, а мать, конечно, признавая ихъ святынею, дорожила ими по воспоминанiю о важныхъ эпохахъ въ жизни семейства, и какъ благословенiе родныхъ, съ нимъ сопряженное.

Къ крыльцу подвезены были экипажи и нагружались телѣги сундуками, ибо ѣхали мы на долгое, неопредѣленное время. Всѣ мы въ этотъ день утомились до-нельзя хлопотами, укладкою и беготнею и легли спать раньше обыкновеннаго. Я, какъ другія, устала, и лишь только опустила голову на подушку, какъ заснула крѣпкимъ сномъ.

Ночью мнѣ приснился страшный сонъ: я видѣла моего брата Сережу среди большаго воинства; и спереди, и сзади его падали на землю сраженные люди, а онъ стоялъ невредимо посреди ихъ. Вдругъ увидѣла я за нимъ страшную, темную, почти черную фигуру, на которой было накинуто черное, укутывавшее ее съ головы до ногъ покрывало. У этой высокой фигуры была въ рукахъ коса, она ходила около брата и косила, косила, косила. Со всякимъ взмахомъ косы валились воины, но брата она не касалась, и стоялъ онъ бодро и невредимо посреди груды тѣлъ.

— Смерть коситъ! закричала я въ ужасѣ и проснулась отъ звуковъ собственнаго голоса.

Свѣтало. Я еще не опомнилась отъ сна, какъ раздался гулъ, сперва глухой, потомъ громче и громче.

Окна задребезжали. Этот несся издалека и походилъ и на вой, и на грохотъ; земля дрожала, дрожали стѣны дома, и душа моя замерла отъ ужаса. Я вскочила, накинула наскоро платье и выбѣжала на дворъ. Тамъ уже стояли толпы домашнихъ и всѣ они, как испуганное стадо, жались другъ къ другу. Малыя дѣти и дряхлые старики вылѣзли изъ своихъ избенокъ и стояли тутъ, точно окамѣненые. Батюшка стоялъ съ матушкой и держалъ ее за руку.

— Господи! Что это? закричала я, подбѣгая к нимъ.

— Молись Богу, Люба, это сраженіе. Наши бьются, наши бьются!

— Но гдѣ это, Боже милостивый!

— Гдѣ? Должно быть r] Смоленкой дорогѣ, гулъ идетъ оттуда. Верстъ за 60 или 80, туда к Тарутину должно быть, сказалъ намъ бургомистръ, поднимаясь с земли, къ которой онъ приложилъ голову, стараясь разслышать, откуда несся грохотъ и гулъ.

— Господи, спаси люди Твоя, произнесъ отецъ, и упалъ на колѣни въ молитвѣ и скорби.

Как вамъ разсказать этотъ ужасный день. Долго стояли мы въ тоскѣ неописанной и ужасѣ, угнетавшемъ душу. У многихъ изъ стоявшихъ были въ арміи сыновья, братья, мужья, у всѣхъ было сознаніе, что бились свои, наши, противъ многочисленнаго и страшнаго, наступавшаго на насъ врага. Наконецъ, первый изъ всѣхъ, опомнился отецъ.

— Нечего стоять здѣсь, сложа руки. Этимъ не поможешь. Либо драться надо, либо молиться. Пойдемте въ церковь просить Господа помиловать и спасти насъ и нашихъ.