Семейство Шалонскихъ (изъ семейной хроники)

— Да это зарево! воскликнула я съ ужасомъ, — зарево огромное, невиданное.

— Москва горитъ, матушка-Москва горитъ, послышалось въ толпѣ, будто ропотъ или стонъ.

И вдругъ, при этомъ словѣ, толпа колыхнулась и внезапно упала на землю. Всѣ — и малые, и большіе, прильнули къ землѣ, и лились на эту холодную, на эту родную землю слезы сыновъ ея. Плачъ ноющій, хватающій за душу плачъ, неудержимый и внезапный, вырвавшійся изъ множества сердецъ, преисполненныхъ однимъ чувствомъ скорби, огласилъ тишину ночную. Страшная ночь! Никогда я ея не забуду.

На другой день пріѣхалъ батюшка. Когда онъ вошелъ и молча обнялъ матушку, мы всѣ испугались. На себя не былъ онъ похожъ. Черты лица его какъ-то осунулись, линіи сжатаго рта казались вырѣзанными на камнѣ, такъ жестоко и неумолимо въѣлось въ нихъ отчаяніе. Цвѣтъ лица желто-черный, глаза горѣли, судорожныя движенія рукъ обличали нестерпимую внутреннюю боль. Онъ страшно похудѣлъ и сгорбился.

Онъ сѣлъ. Его обступили. Вопросы посыпались.

— Все правда, сказалъ онъ медленно, надорваннымъ голосомъ. — Москва давно въ ихъ власти. Армія бездѣйствуетъ, отступила, стоить. Москва горитъ. Супостаты и богохульники зажгли ее со всѣхъ сторонъ. Храмы осквернены. Святыня наша поругана. Въ соборахъ Кремля стоятъ лошади, на престолахъ, ободранныхъ и ограбленныхъ, пируютъ эти изверги…

Онъ замолчалъ, и дрожь пробѣжала по всему его тѣлу.

— Ты боленъ, сказала матушка.

— Нѣтъ, усталъ. Дѣла много, надо спѣшить, спѣшить, выступать… Всякая минута дорога… Пріѣхалъ проститься, завтра выступаемъ… Я переночую.

Но не суждено ему было выступать и со славою умереть за отечество. Въ ту же ночь батюшка занемогъ тяжко нервной горячкой. Матушка мгновенно вышла изъ апатіи, ее объявшей. Она безустанно ходила за больнымъ, днемъ и ночью; двадцать ночей она не раздѣвалась, не ложилась и не позволяла никому ухаживать за батюшкой. Она одна, сама, давала ему лѣкарства, не спускала глазъ съ его блѣднаго, изнуреннаго лица, старалась успокоить его во время страшнаго бреда. На 21-й день онъ успокоился и впалъ въ тихое забытье. Мы ждали доктора съ нетерпѣніемъ и проснувшейся надеждой. Докторъ пріѣхалъ, онъ ѣздилъ каждый день.

— Ну что? Какъ вы его находите? Кажется лучше. Это кризисъ. Онъ спитъ, спросила доктора тетушка Наталья Дмитріевна.

— Да, кризисъ; только вы приготовьте сестрицу и матушку. Отъ этого сна онъ не проснется.

— Докторъ! Докторъ! воскликнула тетушка съ ужасомъ. — Какъ мнѣ готовить? Что я скажу? Онъ жизнь ея жизни, а матушкѣ сынъ родной. Ужели нѣтъ надежды? Никакой?…

— Думаю, никакой. Помолитесь Богу, быть-можетъ, Онъ спасетъ его.

Къ вечеру, безъ страданій, безъ сознанія, безъ прощаній съ столькими милыми, не благословивъ дѣтей, не поцѣловавъ жены, скончался батюшка, убитый нашею отечественною бѣдою.

Не стану говорить о горести семейства и моей горести. Она была велика, а матушкина скорбь поистинѣ сокрушительна. Послѣ похоронъ матушка слегла въ постель и была больна около мѣсяца. Когда она стала поправляться, то часто говаривала намъ такія слова, которыхъ я во всю мою жизнь не забывала и помню теперь.

— Рѣдкій былъ человѣкъ отецъ вашъ, говаривала намъ матушка. — Цѣнить я его не умѣла. Я на него сѣтовала за его наружную суровость, за его излишнюю, какъ мнѣ казалось, ревность къ церковнослуженію. Я не одобряла его пристрастія къ обрядамъ нашей церкви. За мое ослѣпленіе наказалъ меня Богъ. Послѣ отъѣзда Сереженьки, душа его мнѣ открылась вся, вся эта прекрасная, великая любовью, силой и высотой душа. Сказался онъ весь. Сколько любви къ Богу, къ родинѣ, сколько нѣжности ко мнѣ выяснилось. Какія слова говорились, истинно-трогательныя и высокія! Ни женихомъ, ни молодымъ мужемъ не знавала я его такимъ. Долгъ ставилъ выше всего, исполнялъ его, себя забылъ, а обо мнѣ помнилъ, и что онъ мнѣ выказалъ, когда мы нашего сына, нашего первенца проводили… И поняла я его, всего до глуби узнала, моего дорогаго… А тутъ Богъ я отнялъ его у меня. Наказалъ меня за мое малодушіе, суетность, за мое неумѣніе благодарить Его за то сокровище, которое послалъ мнѣ въ мужѣ. Горько мнѣ, горько… А вы, дѣти, запомните и учитесь на мнѣ; въ счастіи умѣйте цѣнить счастіе, не пренебрегайте; счастіе отымается у неблагодарныхъ, невѣдущихъ, у сухихъ сердцемъ.

— Матушка, сказала я, осмѣлившись прервать ее и цѣлуя ея руки, — не клепите на себя. Когда же сердце ваше было сухо?

— Быть можетъ не была суха, но была строптива, суетна, попустила себя. Равнодушіе было у меня ко многому, къ чему слѣдовало быть пристрастной. А его я любила, но не такъ… не такъ… любила, не понимая его добродѣтели, не цѣня… а когда поняла, оцѣнила — лишилась.

И горько плакала матушка, но уже не отстранялась отъ насъ, не оставалась безучастной къ нашимъ ласкамъ, напротивъ того, принимала ихъ съ признательностью и въ особенности стала нѣжна къ матери.