Семья. О генеалогии, отцовстве и любви

Мы сидели в кабинете Ротмана на втором этаже в окружении репродукций знаменитых полотен. «Звездная ночь» Ван Гога висела рядом с одним из его автопортретов: изображения состояли из завитков сперматозоидов. Через несколько дней Ротман пришлет мне сувенир — шариковую ручку с плавающим пластмассовым зародышем и футболку с изображением сперматозоида, немного похожего на Каспера, доброе привидение, но выполненным в стиле «Крика» Эдварда Мунка. Не знаю, была ли его вульгарная самопрезентация перформансом или заветной целью — наверное, и тем и другим понемногу. Он мнил себя создателем жизней. Чем больше жизней, тем лучше.

Я начала рассказывать Ротману о своем собственном недавнем открытии. Мне было тяжело завладеть его вниманием, но в конце концов удалось, запинаясь, рассказать свою историю. Судя по его виду, он расстроился, когда я рассказала о поисках Бена. Он, как и многие другие директора банков спермы, верит, что отмена анонимности будет разрушительна для всей отрасли. Возможно, так и есть. Если бы Бен, будучи молодым студентом-медиком, знал, что его личность однажды может быть раскрыта, то никогда бы этого не сделал. Меня бы не существовало.

— А как же насчет информационной открытости? — поинтересовалась я. — Рекомендуете ли вы родителям рассказывать детям об их происхождении?

Он пожал плечами:

— Вообще это им решать. Мы не вмешиваемся. Не вижу особой разницы.

— Это может нанести сильную травму, — пояснила я. — Не знать. А потом выяснить.

Я расчувствовалась. Я видела все эти металлические цилиндры с крошечными пробирками, в каждой — умопомрачительное количество замороженных сперматозоидов. Когда мы ранее шли по комплексу, я заметила транспортировочные контейнеры с металлическими емкостями жидкого азота, на крышках которых были желтые наклейки: «ПУСТЫЕ ПРОБИРКИ ВОЗВРАТУ НЕ ПОДЛЕЖАТ». Замороженную сперму доноров вроде «Ле Артиста» или «Тренера года» тщательно запаковывали в прочный гофрированный картон и погружали в грузовики FedEx или в грузовые отсеки самолетов, отправляя бог знает куда. Миллионы. Миллионы душ.

— Почему же это наносит травму? — Ротман был озадачен. — Вы ведь появились на свет, не так ли?

Я и раньше слышала подобные рассуждения. Ведь я могла бы вообще не родиться. Конечно, да. Я была благодарна за свою жизнь. Благодарна, что у Бена Уолдена выдался свободный часок в день моего зачатия. Благодарна родителям, их мужеству и отчаянию, даже их способности на многое закрыть глаза. Но благодарность и травма — вещи не взаимоисключающие.

Я говорила медленно:

— Это наносит травму потому, что мне пятьдесят четыре года, и я узнала, что папа, которого я боготворила, папа, вырастивший меня, не является моим биологическим отцом. Что семья, из которой, как я думала, я произошла, не является моей биологической семьей. Что мои предки не являются моими биологическими предками.

Ротман откинулся на спинку стула и обратился ко мне. По его лицу пробежала тень искреннего сострадания.

— Понимаю, как это трудно, — сказал он. — Но для пятидесяти четырех лет вы выглядите потрясающе, — просияв, добавил он. — У вас хорошие гены.

* * *

Внутриматочное оплодотворение, гормоны, каталоги с изображениями сияющих молодых женщин, которые изучали мы с Майклом, встречи с врачами, психотерапевтами, специалистами, не одна поездка через всю страну — от всей этой суматохи у нас остались размытые воспоминания. С каждым шагом мы все глубже и глубже погружались в омут, вынуждены были вести себя логично и адекватно, как подобает в таких случаях. Многие другие пары так себя и вели. Но мы перестали видеть логику в происходящем. В то время я бродила как во сне, будто некая погребенная часть меня понимала, что я на знакомой территории. История повторяется. Приставшие ко мне за годы фрагменты, обрывки разговоров, обмены взглядами, закрытые двери, глухой шепот в период наших попыток завести второго ребенка, когда этот ребенок стал нашей целью, вызвали во мне ощущение, будто я участвовала в репетиции пьесы, реплики из которой уже знала наизусть.

В конце концов мы решили остановиться. Решили, что наша семья из трех человек — то, что нам нужно, и что жизнь Джейкоба будет счастливее моей, даже если у него не родится брат или сестра. Возможно, мы поступили бы иначе, будь мы на тот момент бездетны и одержимы целью стать родителями любой ценой. Но у меня было чувство, что этот путь для меня опасен. Почему, я не понимала. Интуиция подсказывала, что мы сломали бы себе жизнь, если бы решились пройти этот путь. Невзгоды, душевные муки, отречение, тайны, скорбь связались в один тугой узел. Я знала только одно: я задыхалась, парализованная тем выбором, который никак не могла сделать, и будущим, которого не могла постичь.