Семья. О генеалогии, отцовстве и любви

В прошлом году во время той поездки в Сан-Франциско я совершала обычные бытовые действия — резервировала столики в ресторанах, вызывала «Убер», обсуждала обложки книг, пытаясь переварить слона. В этот раз во время промотура у меня опять возникало странное ощущение, будто я нахожусь на одной стороне разделенного пополам экрана, не подпуская к себе все остальное. Это давалось мне тяжело: определение приоритетов, попытки отстраниться от того, что занимало меня больше всего. Все это требовало немалых душевных усилий и утомляло. Я размышляла над тем, как с этим справились родители, скинув груз знания о моем происхождении. Например, как маме на приеме у педиатра удавалось отвечать на вопросы о моей истории болезни, не испытывая постоянных мучений? Почему они умилялись кодаковскому рождественскому плакату, выставляя дочь напоказ как символ рождественского веселья? Каким глубоким было их отрицание — и какой ценой оно давалось, — чтобы стереть правду в порошок, лишив ее какой-либо формы и очертаний?

Колеся по стране, я старалась в эти вопросы не погружаться. Хотя в минуты покоя — в одиночестве, в самолете или в гостиничном номере — все это всплывало, как зачастую всплывают потаенные мысли. Неделями почти каждый день находясь высоко в воздухе, я смотрела вниз на плоские равнины, горные хребты, простиравшийся внизу мир, и оттуда было рукой подать до мыслей о времени и пространстве. Страна, откуда я родом, — так теперь я думала о Бене. И уже год, как жила в бурной безбрежности океана.

Я часто задумывалась, как сложилась бы жизнь, если бы родители приняли другое решение — более радикальное для места и времени, в которых они жили, — и с самого детства рассказали мне всю правду. Что, если бы я росла, зная, что папа и я не состояли в кровном родстве? Что, если бы я всегда знала, что причина, по которой я была другой внешне и по ощущению, как раз и состояла в том, что я была другой? Нетрудно нафантазировать, что так было бы лучше. Но нам никогда не узнать, что ждало бы нас в конце пути, по которому мы не пошли. Возникли бы другие трудности, другие травмы, другие сложности. Но, по крайней мере, мы преодолевали бы их вместе, одной семьей.

Когда я прилетела в Портленд, Майкл меня уже ждал. У нас было время закинуть вещи в гостиницу и успеть в находящийся неподалеку ресторан на встречу с Беном и Пилар. День стоял хмурый и дождливый, машины еле-еле тащились по Юго-Западной 5-й авеню. В этот раз я не чувствовала нервозности. Только предвкушение продолжения разговора, робко начавшегося годом раньше и переросшего во что-то уютное, хотя и необычное и даже сбивавшее с толку. У меня все еще были к Бену вопросы, и я не была уверена, что могла их задать. Я хотела узнать побольше о том, сколько раз он сдавал сперму. Дюжину раз? Пятьдесят? Если бы я знала, что он имел в виду под «недолго», я бы каким-то образом представила, сколько у меня могло быть в мире сводных братьев и сестер.

Я не знала, захочет ли Бен об этом говорить. Пилар уж точно не захочет об этом знать. Мы встретились в стейк-хаусе на тринадцатом этаже офисного здания, где были окна во всю стену с видом на центр города и на далекие, окутанные туманом Каскадные горы. Это было просторное и изысканно оформленное помещение, чувствовалось, что выбор они сделали с особым вниманием. На этот раз мы все заказали по бокалу вина, и тон был скорее праздничным, чем осторожным. Подобно играющим в салки детям, мы знали, с какими темами мы были «в домике». Мы говорили о моем промотуре, о новом фильме Майкла и, наконец, перешли к бесконечно увлекательной теме политики. Они рассказали последние новости о детях и внуках, спросили про Джейкоба, который заканчивал одиннадцатый класс. В соответствии с тщательно выверенными планами на вечер Бен и Пилар должны были прийти послушать меня в «Магазин Пауэлла», а потом забрать внука Ника к себе домой с ночевкой, чтобы Эмили, Скотт, Майкл и я могли вместе поужинать и не спешить домой.

Меня все время не покидала мысль о том, как я буду себя чувствовать перед аудиторией, рассказывая о новой книге зрителям, среди которых были мой биологический отец и сводная сестра. Папа умер до того, как я стала писателем. Он не прочитал ни одной моей книги и вообще не видел меня в контексте профессии писателя. За тридцать лет с его смерти я написала девять книг. Я читала отрывки из них перед сотнями разных зрителей по всему миру. Бессчетное число раз — при каждой новой публикации или получив особенно значимую рецензию — я с ним говорила. Папа, смотри: я написала все эти книги для тебя.