Серебряные трубы

Так значит он жив, этот порывистый, решительный юноша.

— Что ж, готовьтесь к торжественной встрече, — сказал начальник. — Пушечки-то, небось, не простые. С солидной историей пушечки, и репутация у них неплохая!

Дней через пять в музей пожаловал Иван Буталов.

— Секретарь горкома комсомола города Измаила, — представился он.

Меня Иван узнал сразу.

— У вас верная примета, усы кавалериста, да еще такие черные, сами в глаза бросаются! — объяснил он, пожимая мою руку.

— А вот вас, — сознался я, — не узнать. Выросли, возмужали. Только и осталось от прежнего Ивана Буталова, что комсомольский значок на груди да горячее сердце под ним.

Мы с полковником глядели на атлетически сложенного, мускулистого двадцатидвухлетнего парня с загоревшим до черноты лицом, с сверкающими, как угли, цыганскими глазами. Полувоенный, без погон, костюм туго обтягивал крепкую фигуру Буталова с орденом Красной Звезды на гимнастерке.

— Воевали? — спросил полковник.

— С советскими войсками ушел из Измаила, с ними же вернулся туда! — горделиво улыбнулся юноша. — Вместе с учителем!

— Отцом Иринеем? — вырвалось у меня.

— С ним!

— Живой?

— Живой!

Я не выдержал и еще раз крепко потряс руку Ивана Буталова.

— За старика!

— Он еще не старик! Если б к непогоде не ныли кости, — говорит наш учитель, — он бы порылся еще в земле и такие бы экспонаты для музеев откопал, все диву бы дались! Привет вам от него и две чугунные пушки! Принимайте.

С этими словами юноша положил на стол железнодорожную накладную.

— Комсомольцы города Измаила вместе с Иринеем Федоровичем шлют эти гостинцы в дар ленинградцам.

В тот же день мы выгрузили пушки из вагона и перевезли в музей. Дело оказалось не таким легким, повозились изрядно.

— Досталось и нам, в Измаиле, попотели! Но подарок от всего сердца. От комсомольского сердца! — Иван Бута-лов прижал правую руку к комсомольскому значку.

Секретарь Измаильского горкома комсомола деловито, без излишней суеты, передавал «комсомольские гостинцы» музею, диктуя для записи в акт их «приметы».

Подойдя к меньшему размерами стволу, он, не торопясь, говорил, следя за тем, чтобы успевали записывать.

— Двенадцатифунтовая русская осадная чугунная пушка. Ствол изготовлен Воронежским орудийным заводом при Петре Первом. Найдена при раскопках у стен крепости Измаил в тысяча девятьсот сорок шестом году.

— Эта пушечка повоевала немало! — прервал Буталова полковник. — Судовая пушка! На судах такие устанавливали. При Петре она под Азов ходила, там из нее стреляли по туркам. Пожалуй, и швед познакомился с нею — на финском взморье, когда петровские полки дрались за выход на Балтику. Так дотянула она до Измаила. Что ж, почтенная биография! Такими пушками артиллеристы Суворова вели перед штурмом огонь по Измаильской крепости. Пишите дальше! — сказал он, отходя от лежавшего на тяжелых брусьях чугунного ствола.

— Длина — двести восемьдесят сантиметров, — снова принялся за акт Буталов.

— Ого, около трех метров! — воскликнула учетчица, записывая в тетрадку цифры.

Она усомнилась в правильности сведений и для большей точности прошла широким шагом вдоль длинного ствола.

— Три! — отметила она. — Правильно.

— Вес — около девятисот пятидесяти килограммов. Без обмана, по железнодорожной накладной! — усмехнулся секретарь комсомола. — Сдаю полным весом! Прицельная дальность стрельбы — около тысячи метров.

…Сдача пушек закончена, акты подписаны.

— Уф! — выдохнул Буталов. — Гора с плеч! Боялся разбить в дороге. Вещь хрупкая, тонкого обращения! — засмеялся он, складывая вчетверо листок приемо-сдаточного акта.

— Теперь, — предложил полковник, — ко мне в кабинет и выкладывайте историю, как нашли их. Иначе они не могут поступить на «вооружение музея», — улыбнулся он.

— Слушаю! — ответил Буталов и отправился с нами в кабинет начальника отдела.

— Моя история недолгая, — сказал он, стряхивая с гимнастерки едва заметные пылинки. — В тысяча девятьсот сороковом году Бессарабия воссоединилась с Советским Союзом. К нам в Измаил пришли советские войска; мы впервые увидели советских людей.

По нашим улицам проносили красные знамена. Пятиконечные красные звездочки с серпом и молотом посредине на головных уборах советских солдат и командиров поражали нас, мальчишек, своим видом.

— Серп и молот! — шептали мы восхищенно.

— Молот и серп! — громко говорили взрослые, — это эмблема советских людей, эмблема дружбы рабочих и крестьян.

Для вас все это обычные понятия. Для нас в тысяча девятьсот сороковом году это был новый мир, не похожий на то, что мы видели у себя. В наш обиход входили совершенно новые слова и понятия: «товарищ», «коммунист», «партия», «комсомол», «совет». Вчера еще мы не знали этих слов, а если кто и знал, — молчали, так как иначе смельчаков строго наказывали.

Скоро у нас самих образовался Совет рабочих и крестьянских депутатов. Наши отцы и братья стали коммунистами, а мы вступили в комсомол и руководили горластым племенем пионеров.