Серебряный век в нашем доме

Мне снился сон и очень страшный.Иду я под вечер в лесу,Ищу себе приют шалашный,Ведь ночь совсем уж на носу.Вдруг домик вижу я картонный,К себе он манит на ночлег,Такой уютный, благосклонный,Белей, чем чистый горный снег!Взошел, исполненный доверья,По курьим ножкам на порог,Берусь без трепета за дверь я,Тащу ее и тотчас с ногЕдва не падаю, споткнувшисьО деревенский ямб в сенях.Бедняжка, в дактиль обернувшись,Лежал в мечтах о лучших днях.Смотрю: салон весьма обширный;Вдали за окнами ни зги,А здесь свой блеск роняют мирныйСо стен распухшие мозги.Они, как чудные гирлянды,Везде развешаны кругом.Среди салона ямбов банды,Беснуясь, ходят ходуном.Потоком разных неприличийНапомнив дикую орду,Меняя тысячи обличий,Играют резво в чехарду.Подскочит некий вверх беспечно —То – ямб с Парнасских чудных мест,А встанет на ноги, – конечноОн – оборотень анапест!Пойдет направо – амфибрахий,Пойдет налево – он хорей.Меня объяли вчуже страхи.Скорей бы вырваться, скорей!Вся оголтелая ораваВопит, колебля твердость стен:“Мы – новый ритм! Не веришь? Право!В нас бездна всяких перемен!”Взмолился я: “Ах, ради Бога,С ума схожу! Я поглупел!Всего-то в ямбе два лишь слога!И есть же вольностям предел!”“Дурак, осел, ты – математик! —Они кричат, смеясь, вокруг. —Ты различаешь: вот квадратик,А вот – какой-то жалкий круг!Нам все равно! Живем мы шире!Мила нам наша чехарда!Ты веришь: дважды два – четыре,А мы решаем: ерунда!”И вновь поднялась суматоха,Разгул, неистовый бедлам.Я вижу: будет дело плохо!Закон веков для диких – хлам!Поддавшись трусости впрямь женской,Пустился тотчас наутек,Об ямб споткнулся деревенский,Упал у входа поперек.Мурашки жуткие на теле;Кричу, забыв хороший тон,И просыпаюсь на постели.Какое счастье! Это сон!Уравновешенный и тонныйБеру бездарный карандаш,Пишу тебе, о, дом картонный,О, несравненный домик наш!

Замечательно, что свой карандаш (а стихотворение вписано в альбом адресата карандашом) автор безжалостно называет бездарным, хотя – уравновешенным и тонным, хранящим изничтожаемую гармонию. Милое женское кокетство: на самом деле к своему творчеству Анна Ивановна относится серьезно и сочинения Софии Бекетовой ценит. 24 февраля 1916 года в приписке к письму В.Ф.Х. просит Бориса Садовского поискать в Петрограде книжку “Сад поэтов” и прочесть там ее стихи[238]. “Смешно сказать, но меня это очень забавило”, – добавляет она, а 4 апреля 1919 года в письме тому же адресату, хотя сообщает, что стихов почти не пишет, подписывается наряду со своей фамилией псевдонимом: “дружески любящая Вас София Бекетова-Ходасевич”[239], следовательно, ощущает и позиционирует себя как поэта.

В приведенном выше шуточном стихотворении А.И., следуя примеру Зинаиды Гиппиус, о себе без должных к тому оснований говорит в мужском роде; верная ученица Ходасевича, пытается следовать за ним: если он очеловечил мышат из ее песенки, то она идет дальше, очеловечивая абстрактные понятия, пытается вдохнуть жизнь в стиховедческие термины. Увы, попытка так и осталась попыткой, до уровня поэтического произведения этот опыт дотянуть не удалось.

Листок тринадцатый. Бутерброд на дорожку