Серебряный век в нашем доме

О Ходасевиче впрямую мы с Анной Ивановной говорили лишь однажды, собственно, заговорил мой муж, Константин Богатырев, когда мы в первый раз вдвоем посетили обитательниц квартиры на Зубовской: по статусу взаимоотношений я должна была его им представить. Я же при том лишь присутствовала.

– У вас были дети от Ходасевича? – спросил Константин Петрович (тут я внутренне сжалась, потому что как же было не знать столь очевидных вещей и как же я ему о том не сказала?!)

– Упаси Бог, от него только лягушки, – живо откликнулась Анна Ивановна, всплеснув крошечными ручками коротко и быстро, совсем на другой манер, не так, как она это делала, растягивая имя “Са-а-аня-а”.

Тем не менее до конца своих дней она хранила верность памяти Ходасевича, только – не Влади, покинувшего ее мужа, а поэта Владислава Ходасевича. Вот тут она предстает более Софией Бекетовой, чем Анной Ивановной Чулковой-Ходасевич, пусть не яркой, но законной участницей, фигуранткой, как теперь выражаются, Серебряного века, которому принадлежала по рождению (сестра поэта), замужествам (жена сначала одного, затем другого поэта), по семейным связям и по роду занятий: служению русской литературе. “Бедное, легкомысленное и до ужаса преданное существо”, – говорит об Анне Ходасевич Надежда Мандельштам[240]. Насчет преданности – тут уж с ней не поспоришь.

Тон сохранению добрых отношений задал, с присущим ему благородством, Ходасевич: старался в меру сил смягчить горечь разрыва и сделать его для Анны Ивановны неунизительным. Не хочется верить, да думаю, можно и не верить Надежде Яковлевне Мандельштам, когда во “Второй книге” она со вкусом рассказывает, сколь пренебрежительно в их присутствии отзывался В.Х. об Анне Ивановне, так что “Мандельштам <…> поморщился”[241]. Владислав Ходасевич был человеком хорошо воспитанным (в ином контексте можно было бы назвать его “джентльменом”), трудно себе представить, что он мог бы опуститься до такой пошлости, как насмешки – на людях! – над покидаемой женой, в данном случае не важно, любимой или нелюбимой. Нет, не похоже, в его поколении и в его кругу подобное не допускалось. С другой стороны, мы знаем, что Н.Я. вообще свойственно снижать оценки людей и их поступков как минимум на порядок. Ходасевич скрывал от Анны Ивановны намерение уехать за границу с Ниной Берберовой, но ведь и Нина, единственная дочь, держала свои планы втайне от родителей. Когда же любовники оповещали о задуманном бегстве?! Недаром Ольга Форш, в то время близкий друг Ходасевича и ближайшая его соседка по Дому искусств, назвала их отъезд “умыканием” – об умыканиях заранее не сообщают. Уезжали-то не навсегда, прощались не на веки вечные! Вот ужо вернемся, тогда и повинимся-объяснимся, а сейчас как бы не сглазить, как бы не помешали, как бы не сорвалось, как бы “наверху” не передумали – сколько таких случаев известно…

Попытка объяснения – письмо, адресованное Ходасевичем Анне Ивановне, выглядит не слишком привлекательно: претенциозное, жалостливое, чтобы не сказать жалкое, из категории “театра для себя”, да еще этот выспренний тон… Хороши лишь заключительные слова, искренние и сердечные.