Серебряный век в нашем доме

Сдав малолетних сыновей в детский сад до вечера, отправились с соседкой на промысел: на поиски еды. В магазины тогда, в шестидесятых, ходили, как на охоту: какую дичь выследишь и затравишь, тем и накормишь семью. Повезло: в молочной оживление и столпотворение: “Выбросили!” Отстояли очередь, в последний момент обнаружилось: у меня не хватает денег. Соседка любезно выручила, на обратном пути прочла мне лекцию (была годами постарше и делилась жизненным опытом) на тему: деньги в доме должны быть (спасибо, лапочка, а я и не догадывалась!) и отвечать за то обязан мужчина, в моем случае муж Костя. Вот об этом я, правда, не догадывалась: Костя Богатырев и деньги как-то не соотносились в моем сознании. Однако попробовала послушно.

– Костя, у нас нет денег.

– Как, совсем нет? – изумился он.

– Совсем нет.

– Ни копейки?

– Ни копейки.

– Так что же нам делать?

– Не знаю.

Мудрой женщиной оказалась соседка, вот уж не думала, что такой разговор заинтересует моего возвышенного мужа! А он заинтересовался не на шутку, был полон желания действовать и в свою очередь прочел мне краткую лекцию на ту же тему: о деньгах.

– Сонюшка, к деньгам надо относиться по-атосски.

– По-отцовски? – переспросила я.

– По-атосски, – поправил Костя. – Когда у мушкетеров не было денег на экипировку, Портос, Арамис и д’Артаньян суетились, хлопотали, а мудрый Атос ложился на диван и ждал, пока деньги сами его найдут. Вот я сейчас лягу на тахту, и ты увидишь, что из этого выйдет.

Что из этого выйдет, я могла предположить, а потому удалилась на кухню препарировать утреннюю добычу. Через полчаса Костя меня окликнул. Я застала его в той же позе на тахте с тем же напряженным выражением лица.

– Пойди, загляни в почтовый ящик, – приказал он с важностью.

Я вышла на лестничную клетку, открыла ящик и убедилась, что он пуст. Костя крайне удивился.

– Ты уверена?

– Уверена.

– А ты хорошо смотрела?

– Хорошо.

– А внутри пошарила?

– Это еще зачем?

– Письмо могло застрять. Пойди, поскреби ящик с изнанки.

Я покорно вернулась на площадку, снова открыла ящик и просунула руку внутрь. Пальцы легко прошли почти до самого верха и там нащупали край тощего конверта, зацепившегося за край верхней щели. Письмо было на мое имя, из Музея Маяковского и содержало сообщение о том, что по ошибке, допущенной бухгалтерией, в минувшем году, рассчитываясь за выполненную мною для них работу, они не доплатили мне некую сумму, которую просят получить как можно скорее, приняв их искренние извинения.

– Атос мне всегда больше других мушкетеров нравился, – сказал Костя, поднимаясь с тахты.

Sic transit…

– Куда идем, в Переделкино?

– Да ну, неохота в Переделкино: на Лилю Брик нарвемся.

Джеффри Хоскинг, наш гость, в ту пору еще не маститый профессор Лондонского университета, а юный аспирант, который в обсуждении серьезной проблемы, в какую сторону идти гулять: к писательскому поселку или к Внукову, не принимал участия, на этом месте встрепенулся.

– Как Лиля Брик? Та самая? Да разве она жива?!

Вопрос был решен. Мы пошли в сторону Переделкина – от дачки, которую мы снимали и где навестил нас Джеффри, километра полтора – два через реденький чистый лесок. Мы – это Константин Богатырев-старший, Константин Богатырев-младший, которому в ту пору минуло лет девять, и я. Все так и получилось: до поселка дошли часам к четырем, а когда свернули у трансформаторной будки на дорогу вдоль Неясной Поляны, увидели идущих навстречу Лилю Юрьевну Брик об руку с Василием Абгаровичем Катаняном – как обычно, в этот час они тут прогуливались.

Встреч с Лилей Брик я сторонилась. Отношение у меня к ней было, что называется, амбивалентное. Как и многие в моем поколении, я со школьных лет увлекалась Маяковским, стихи знала наизусть, биографию – в доступных пределах, портрет Лили Брик – родченковскую фотографию на обложке первого издания “Про это” – держала вместе с книгой на виду так, чтобы всегда любоваться. Она дарила меня вниманием, но что-то на уровне инстинкта заставляло меня держаться на расстоянии. Не то чтобы отталкивало, нет, а подсказывало: сохраняй дистанцию.

На переделкинской дорожке – какая уж тут дистанция! Стоим лицом к лицу, на которое я опасаюсь взглянуть. Опускаю глаза и старательно рассматриваю ее ноги, обутые в легкие элегантные туфельки. Весьма респектабельные ноги, слишком респектабельные для переделкинской пыли. Нехотя ползу взглядом вверх: великолепная шаль, сияющая на солнце слепящими – желтыми и золотыми – переливами. На шаль можно смотреть долго, но и она когда-то кончается. Вот уж и рыжеватая змейка косицы выползает из-под верхнего края. Дольше тянуть время невозможно. Я поднимаю глаза и вижу: ее лицо. Лицо Лили Брик.